Фаворит императора

В императорском дворце уже не осталось никого, кто бы не знал о небывало щедрых дарах, преподнесённых Сан-сану после его первой ночи, хотя он даже не имел официального титула. Санволь, жившая в том же павильоне, узнала об этом первой, ей же пришлось распоряжаться всеми этими сокровищами, из-за чего она лишь снова обеспокоенно закусила губу. — Скажи, Ваше Величество правда разрешил тебе покинуть дворец? — спросила она, хоть и не верила в такую возможность. — Он обещал... найти мне пару и женить, — ответил Сан-сан, перебирая в памяти события прошлой ночи. — И он сказал, что ты можешь уйти прямо сегодня? — переспросила сестра. Если бы Император собирался отпустить его немедленно, он не стал бы жаловать золото и серебро для личных нужд и лично заботиться о яствах для укрепления здоровья. Император никогда не был ни мягкосердечным, ни заботливым человеком. Санволь была в этом уверена. — Брат, ты не должен мне лгать. Услышав её строгий тон, Сан-сан замялся и принялся в замешательстве теребить пальцы. Санволь решительно перехватила его руки. — Брат мой. — Он... не говорил, что я могу уйти сегодня. Сестра выпустила его руки и тихо вздохнула, чувствуя, как в груди всё сжимается от боли. — Тогда ты не можешь уйти. — Но когда... когда мне можно будет? Сколько ещё раз нужно это сделать, чтобы меня отпустили? Санволь до боли стиснула зубы, резко встала и отвернулась. Она больше не могла смотреть ему в глаза. — Пока Ваше Величество лично не даст на то своего соизволения, ты не сможешь покинуть дворец. — До тех пор ты будешь жить здесь, со мной. Как и раньше, мы сможем видеться каждый день. Разве это не хорошо? Сан-сану нравилась мысль быть рядом с сестрой. Так было до того, как он узнал, что такое «делиться ложем». Как раньше? Всё уже никогда не будет так, как прежде. — Но ведь Император — твой муж. — Я не хочу этого делать. Не хочу, Воль-а. Сан-сан беззвучно разрыдался, крупные слёзы катились по его щекам. Плечи стоявшей к нему спиной Санволь мелко дрожали. Ей было невыносимо горько, но ради брата, ради себя и ради ребёнка под сердцем она решила, что обязана обучить его долгу наложницы. Она снова повернулась и присела на край постели, накрыв своими ладонями дрожащие руки брата, сжимавшие покрывало. — Я же сказала, что мне всё равно. — Но почему? — Потому что наложницы обязаны так поступать. Все подданные принадлежат Императору, и наложницы его верные слуги. Наш долг — помогать государю и рожать наследников, укрепляя власть династии Ха. Он принадлежит всем, он не может быть только моим. Поэтому я правда не против того, что ты делишь с ним ложе, и даже если случится чудо и ты понесёшь от него дитя, я приму это. Такова добродетель наложницы. — Я не понимаю. Хнык, Воль-а, я не понимаю. Я просто хочу домой. Не хочу никаких «постелей». Сан-сан лишь качал головой, отказываясь слушать. Сестра крепко сжала его ладони. — Прошлой ночью, когда ты был с Вашим Величеством, ты принял в себя его семя? От этого внезапного вопроса Сан-сан густо покраснел от стыда. Не дожидаясь ответа, Санволь продолжила: — Ты удостоился монаршей милости. Женщины, познавшие её, навсегда становятся собственностью Императора. С мужчинами всё так же. Ты должен принадлежать ему до тех пор, пока он сам этого желает. И пока это время не истекло, ты обязан исполнять свой долг. Ты понимаешь? — Долг... что это значит? — Это то, что ты обязан делать. — И в чём же мой долг? — Я уже говорила. Твой долг — помогать Вашему Величеству. Снимать его усталость и утолять страсть. Брат, в императорском дворце за лишние вопросы могут наказать палками. Ты не должен быть таким рассеянным. Когда Ваше Величество говорит с тобой, постарайся сосредоточиться, как бы трудно это ни было. Хорошо? Неужели «снимать усталость и утолять страсть» — это когда тебя унижают, бьют и разрывают плоть? Почему усталость снимают именно так? Сан-сан больше никогда не хотел повторять то, что было так больно и страшно. Он не мог ответить и лишь продолжал плакать. — Буду считать, что ты всё понял. Ты должен понять. Ради своего блага и ради нашего общего будущего. Санволь проговорила это, поглаживая свой округлившийся живот. Ей и самой было тошно от этих слов, но это было лучше, чем погибнуть всем вместе. Успокоив брата, она накормила его рисовым отваром, передала Ён Чхэ мазь и вернулась в свои покои. Сан-сан долго смотрел ей вслед, а потом просто накрылся с головой покрывалом и лёг. В груди было так тесно, что сон ни в какую не шёл. Проводя пальцами по узорам на ткани, он решил, что при следующей встрече сам спросит у Вашего Величества, как долго тот намерен его удерживать. — Больно... ах... мне страшно. Лицо юноши, который всю прошлую ночь плакал от боли, весь день стояло перед глазами Императора, не давая сосредоточиться на государственных делах. Мысль о том, что за те пять раз, что он входил в него, бедняга так ни разу и не испытал разрядки, портила ему настроение. «Я не собирался быть настолько суровым...» Император испытывал некое подобие сожаления. Это чувство было ему в новинку, и оттого было крайне неприятно. Впрочем, всё, что касалось этого юноши, было странным. Почему он вел себя как полудурок, даже не заметив, что разорвал его плоть до крови? Ему нравилось всё: эта невероятная теснота при первом соприкосновении, то, как нежное нутро обхватывало его член, то, как белая грудь, покрытая испариной, вздымалась и опускалась от муки. Цвета этого тела тоже были пленительными. Янтарные глаза, светлые ресницы, алые губы, розоватые ареолы сосков и такого же цвета плоть: всё в нём было прекрасно. Ему хотелось касаться снова и снова. Император не мог перестать думать о Сан-сане, гадая, каково же это тело на вкус изнутри. «Раз он обделен умом, то и в делах не искушён. Раз я даровал ему столько наград и не наказал при уходе, он должен был прислать благодарность, как только пришёл в себя. Неужели Юн-бин просто смотрит на это, пока её брат бездельничает? Какое высокомерие». В итоге в час обезьяны [с 15:00 до 17:00] Император внезапно прервал аудиенцию. Такого ещё никогда не случалось. Изумлённый евнух Хан поспешил за государем, покидающим Кончхонгун. Путь их лежал, как и ожидалось, в Ённёнгун. Был ещё ранний час для ужина, когда ворота Ённёнмун распахнулись без предупреждения. Слуги, убиравшие двор, в испуге пали ниц. — Да здравствует Ваше Величество десять тысяч лет! Император бросил короткое «встаньте» и стремительно направился к восточному крылу. Санволь, услышав шум, поспешила следом за государем. Когда свита Императора ворвалась в покои, стоявшая у кровати-кадза Ён Чхэ поспешно склонилась в поклоне. — Он всё ещё спит? — спросил Император, глядя на бугорок под покрывалом. — Прошу прощения, Ваше Величество, это так. Я немедленно разбужу его. — Оставь его. Император властным жестом велел ей отойти и подошёл к постели. Откинув край одеяла, он увидел раскрасневшееся лицо спящего Сан-сана. Его дыхание было тяжёлым. Император невольно закусил губу и сел рядом. Юноша выглядел хуже, чем утром. Припухлость на щеке так и не спала, хотя удар был не таким уж и сильным. — Как вы за ним ухаживали? Неужели вы презираете своего господина за его недуг? Я велел заботиться о нём со всем старанием, а он до сих пор в таком состоянии! Если бы у него была совесть, он не стал бы винить других, но у Императора её не было. От его яростного крика Ён Чхэ, служанки и евнухи одновременно пали на колени, дрожа от страха. Когда казалось, что невинные вотвот пострадают, в покои вошла Юн-бин и спокойно склонилась перед государем.