Фаворит императора

— Ничтожная раба приветствует Ваше Величество. Да здравствует Император десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет! — Вот как. И чем же ты занималась, если даже не знала, что твой брат лежит в такой горячке? — бросил Император, выплёскивая на неё своё раздражение. Санволь даже не вздрогнула от резкого тона и ответила со всем почтением: — Ничтожная раба заслуживает смерти за свою беспечность. Прошу Ваше Величество о милосердии. У моего брата с самого детства кожа была нежнее, чем у других, поэтому любые раны на нём заживают долгие месяцы. Молю, будьте снисходительны. Клянусь, в павильоне Ённёнгун нет ни одного слуги, который посмел бы выказать ему пренебрежение. Стоило Юн-бин склонить голову, как все остальные слуги прижались лбами к полу, взывая к мудрости государя. Император окинул их недовольным взглядом и снова перевёл взор на Сан-сана. Юноша всё ещё тяжело дышал и метался в бреду. Тонкий аромат Сан-сана, ставший из-за пота ещё острее, коснулся ноздрей правителя. Подумав, не использовал ли тот благовония, несмотря на болезнь, Император, забыв обо всём, невольно уткнулся носом в его высокую шею. От влажной кожи исходил естественный запах юноши. Вдыхая его, Император вновь почувствовал, как внизу живота разливается жар, совсем как прошлым вечером. Более того, его сердце забилось как-то неровно и тревожно. — Он так и проспал весь день, ничего не отведав? — Ничтожная раба накормила его рисовым отваром, а слуги дали лекарство. Он уснул совсем недавно, — ответила Санволь. «Значит, он просто слишком слаб, чтобы поблагодарить за милость?» — подумал Император, и его раздражение на Сан-сана немного утихло. Он протянул руку и коснулся горячей щеки. При каждом прикосновении к опухшей коже брови Сан-сана болезненно подрагивали. Это выглядело до странности мило. Да. Он был милым. Настолько, что хотелось постоянно думать о нём, касаться и ласкать. В душе Императора внезапно вспыхнуло желание вновь разделить с ним ложе. — Хан Хо! Вели ведомству императорской кухни немедленно подать ужин. Этот юноша любит курятину, так что на столе должно быть не меньше трёх-четырёх блюд из неё. Также приготовь оленью кровь. Проследи, чтобы её подали свежей сразу после трапезы. Он слишком слаб телом, нужно это исправить. Евнух Хан пообещал исполнить всё в точности и ненадолго удалился. — Встань, Юн-бин, и разбуди брата. Чтобы поправиться, нужно хорошо питаться. Нельзя всё время только спать. Сказав это, Император поднялся с постели и перешёл в соседнюю комнату, давая сестре возможность привести брата в порядок. Но вскоре обернулся. — Твой брат с детства был таким застенчивым? — Простите?.. Ах... Да, Ваше Величество. Внезапный вопрос смутил Санволь, и она дала неопределённый утвердительный ответ. — Я понимаю, что он не в себе из-за болезни, но он ведет себя словно полено, это совсем не забавляет. Конечно, нельзя было сказать, что Сан-сану не знаком стыд, но в некоторых вещах он был гораздо искреннее обычных людей. Он совершенно не умел скрывать свои чувства. Когда ему было хорошо, его лицо тут же заливалось краской, он становился словооохотливым и подпрыгивал при ходьбе, словно ребёнок. Если же ему что-то не нравилось, он просто плакал. А когда терпение подходило к концу, он мог закричать или устроить настоящий переполох. Однако Санволь была слишком благоразумна, чтобы признаться в этом государю. С трудом скрывая горечь, она поклонилась. Поддерживая рукой тяжёлый живот, она произнесла: — Брат ведет себя так от смущения, Ваше Величество. Я обязательно наставлю его и всё объясню. Император с удовлетворённым видом кивнул и окончательно перешёл в другую комнату. Когда во время ужина Император внезапно с грохотом отложил ложку, служанки и евнухи замерли в оцепенении, ловя каждое движение его глаз. Сан-сан, который до этого лишь лениво ковырялся палочками в рисе, тоже сразу замер и низко опустил голову. У него был богатый опыт жизни под гнётом чужого недовольства. — Почему ты так ешь? — спросил государь. Юноша лишь беззвучно шевелил губами, не в силах ответить. Его разбудили слишком внезапно, когда он только-только забылся сном. Тело била дрожь, кожа болела, а голова была тяжёлой. Ему было трудно даже осознать реальность, но Ён Чхэ твердила, что нужно выйти и поесть. А еда совсем не шла в горло. — Я... не голоден... Император был поражён такой дерзостью. Если бы он захотел наказать юношу, поводов нашлось бы предостаточно. Во-первых, сидеть за одним столом с Сыном Неба — это величайшая честь, за которую полагалось благодарить, чего Сан-сан не сделал. Во-вторых, его манера речи была совершенно лишена почтения. И наконец, этот неблагодарный даже не поинтересовался здоровьем Императора, хотя прошлую ночь они провели в столь тесной близости. Даже сегодня утром, пока правитель собирался на совет, Сан-сан просто лежал и даже не соизволил его проводить. Любого другого за такое давно отправили бы в Холодный дворец, но Император, вопреки своей натуре, сам пришёл навестить его. А этот юноша, получая столько милости, даже не понимал своей удачи. Однако. — Ешь, даже если не хочется. Я намерен и сегодня почивать здесь, так что ты не должен быть на пустой желудок. Если снова лишишься чувств, как вчера, я накажу Юн-бин. Глядя на бледное лицо юноши, покрытое холодным потом, Император не мог заставить себя по-настоящему разозлиться. Он снова подавил в себе гнев. Он ожидал, что теперь-то Сан-сан проявит благодарность, но тот продолжал молчать. Настроение Императора окончательно испортилось, и он молча возобновил трапезу, решив посмотреть, что будет дальше. — Послушайте... Наконец тишина была прервана. Заметить колебание в голосе юноши, Император, сам того не осознавая, замер в ожидании и кивнул, поощряя его говорить. — Когда... когда мне можно будет уйти из дворца, Ваше Величество? Сам того не ведая, государь ждал совсем другого. Он думал, что Сан-сан начнёт шептать нежности о прошлой ночи или лепетать что-то приятное, как делали другие наложницы или мужские фавориты. В одно мгновение его сердце словно рухнуло в бездну. — Что ты сказал? — ледяным тоном переспросил Император, криво усмехнувшись. Но Сан-сан был не в состоянии уловить настроение Сына Неба. — Я хотел узнать, сколько ещё ночей мне нужно проспать здесь... чтобы вы меня отпустили... Сан-сану всегда было трудно ждать чего-то неопределённого. «Немного», «позже», «долго» — эти слова пугали его. Ему нужны были четкие цифры, тогда он мог терпеть, считая дни. Слова о том, что он должен оставаться здесь, пока Император не захочет иного, были слишком сложными и давящими. — Повтори, что ты сказал, — прошипел государь голосом ещё более холодным, чем прежде. Это не было просьбой повторить, и Ён Чхэ, осознав опасность, отчаянно пыталась подать Сан-сану знак, чтобы тот замолчал. — Куда ты смотришь? Убирайся прочь! — яростно оборвал её Император. Ён Чхэ, ожидая неминуемой кары, зажмурилась и отступила. — Вчера вы обещали... найти мне пару и отпустить... я просто хотел узнать, сколько ещё ночей мне осталось... Сан-сан, не чувствуя опасности, решил, что Император просто его не расслышал, и начал объяснять подробнее. Он так боялся этого человека, который вчера бил и истязал его, что невольно начал заикаться. Император молчал. Лишь когда Сан-сан почувствовал, что атмосфера стала невыносимо тяжёлой, замер, не зная, что делать. В следующий миг раздался оглушительный грохот: десятки тарелок разом полетели на пол. Император одним движением руки смахнул всё со стола. Покои восточного крыла содрогнулись. Остатки еды и осколки фарфора разлетелись во все стороны. Еда испачкала платья служанок, а один из евнухов получил порез на лице. Несколько капель попало и на Сан-сана. — Все на колени! По приказу государя все присутствующие пали ниц, прижав руки к полу. Сан-сан последовал их примеру. — В том, что господин ведёт себя столь неподобающе, виноваты лишь те, кто ему прислуживает. Хан Хо! Немедленно приведи сюда Юн-бин. А вы, слуги восточного крыла, отвесьте себе по пятьдесят пощёчин каждый. Если кто-то пожалеет себя, будет немедленно отправлен в Ведомство наказаний. Приступайте. Хлоп! — Ничтожный раб заслуживает смерти! Хлоп! — Ничтожная раба заслуживает смерти! Хлоп! Звуки ударов и мольбы о прощении наполнили комнату. Звук ладоней, бьющих по щекам, был резким и беспощадным.