Фаворит императора

Сан-сан, вновь оказавшийся свидетелем подобной сцены, на мгновение лишился чувств от шока. Он не мог взять в толк, какие именно его слова привели к такому исходу. Юноша всем сердцем ненавидел насилие, оно внушало ему лишь ужас и трепет. Именно на такой эффект Император и рассчитывал, действуя по привычке. Проведя всю жизнь на вершине власти и управляя людьми, он уже после нескольких фраз понимал, как именно следует подчинять себе ту или иную личность. Кто-то был падок на награды, кто-то трепетал перед побоями, а кто-то сдавался перед доводами разума или чувствами. Правитель умело смешивал эти методы, чтобы лепить из людей то, что ему было нужно. Сан-сан боялся боли. Стоило лишь создать атмосферу угрозы, как он тут же терял волю и подчинялся чужому желанию. Император решил, что будет и впредь подавлять его таким образом, пока тот не научится вести себя подобающе. Это было величайшим высокомерием и ошибкой государя, но в тот момент он не мог этого осознать. Он даже не понимал до конца, чего именно хочет от Сан-сана, но даже если бы и понимал, это ничего бы не изменило. Вся жизнь приучила мужчину к тому, что любая вещь становится его собственностью по первому же желанию. Не понимая, в чём именно его вина, Сан-сан прижался локтями к полу и принялся отчаянно тереть ладони друг о друга, моля о пощаде. «Ваше Величество, я виноват. Пожалуйста, пощадите, Ваше Величество». Но сколько бы он ни плакал и ни молил, Император не отменил приказ. Слуги должны были получить все пятьдесят ударов. Когда звуки пощёчин начали стихать, в покои наконец прибыла Санволь. Она только закончила ужин и предавалась молитвам в глубине своих покоев, поэтому ей пришлось спешно оставить четки и почти бегом направиться к восточному крылу. — Да здравствует Ваше Величество десять тысяч лет! Вы звали меня, государь? Увидев своего брата, который рыдал, распростёршись на полу, Санволь немедленно опустилась на колени рядом с ним. — Как чувствует себя ребёнок в твоём чреве? — спросил Император. — Благодаря вашей неустанной заботе дитя, кажется, чувствует помыслы Вашего Величества и с каждым днём становится только крепче. Ваша милость безгранична, государь. — Вот и славно. Значит, ты сможешь присутствовать при монаршей милости. Сегодня ночью ты останешься подле брата и поучишь его. — Простите мою дерзость, Ваше Величество, но чему именно я должна его научить? — Твой брат слишком глуп и совсем не понимает, почему нужно служить Императору со всем усердием и в чём именно это усердие заключается. Ты должна помочь ему, вы ведь родная кровь. — Прошу... молю, дайте мне время, и я сама всему его научу. Позвольте сегодня... — начала было Санволь. — Юн-бин, ты что, лишилась рассудка? Смеешь перечить воле Императора в делах опочивальни? Санволь немедленно коснулась лбом пола. Эта поза была тяжела для её живота, но иного выбора не было. — Это было в высшей степени дерзко с моей стороны, молю о прощении. Я вовсе не это имела в виду. Я лишь беспокоилась, что из-за своей медлительности брат вновь разгневает Ваше Величество. Молю о милосердии, государь. Император не спешил со снисхождением. Это тоже было частью его плана по приручению Сан-сана, пусть даже он и не просчитывал каждый шаг сознательно. As он и ожидал, Сан-сан, видя свою беременную сестру, распластанную на полу, в слезах пополз к ногам правителя. Он вцепился в его чёрные кожаные сапоги и взмолился: — Ваше Величество, я виноват. Ваше Величество! Его лицо, раскрасневшееся от жара и слёз, выглядело беззащитным. Мокрые ресницы, если смотреть на них сверху вниз, блестели особенно ярко. Император присел перед ним на одно колено. Его огромная тень, словно тень великой горы, накрыла дрожащего юношу. — И в чём же твоя вина? Сан-сан не знал. Но ему нужно было во всём признаться, чтобы получить прощение, поэтому он просто повторил слова, которые Император только что сказал сестре. — В том, что я... не проявил усердия. Я должен был стараться, но не смог. Я очень виноват. Пожалуйста, простите. Я боюсь, что ребёнку... ребёнку станет больно от этого. Сан-сан прижался опухшей щекой к кожаному сапогу государя и принялся тереться о него, не замечая, как саднят раны. Видя, что его щёки краснеют ещё сильнее, Император нахмурился и кончиками пальцев приподнял лицо юноши. — Если ты будешь постоянно докучать мне просьбами об уходе, когда я и так намерен отпустить тебя в срок, не думаешь ли ты, что это огорчит меня? — Я просто... я подумал, что если буду знать день, то мне станет спокойнее... Что бы этот юноша ни сказал, это лишь сильнее задевало Императора. Тот недовольно поджал губы. Спокойнее ему станет, надо же. Император уже хотел было снова разгневаться, но, почувствовав жар от лица Сан-сана, лишь тяжело вздохнул. С этим дурачком придётся набраться терпения, иного пути нет. — Довольно. Если будешь так рыдать, как мы проведём ночь? Всем встать. — Ваша милость велика, как моря и реки, Ваше Величество, — произнесла Юн-бин. С помощью Сон Хвы она поднялась на ноги, а Ён Чхэ поспешила помочь Сан-сану. Со всех сторон посыпались слова благодарности за безграничную милость государя. — Хан Хо! Дай знать ведомству Хонданса, чтобы готовили Сана. Пусть в ведомстве императорской кухни приготовят сосновое вино. А ту оленью кровь, о которой я просил, принеси Сану, как только она будет готова. Лично проследи, чтобы он выпил всё до единой капли. Главный евнух Хан тут же отдал приказ подчинённым, и несколько евнухов поспешно покинули восточное крыло. Всхлипывая, Сан-сан вместе с Ён Чхэ направился к тому самому месту, где вчера находилась купальня. Император не сводил с него глаз, пока тот не исчез из виду. — Я утомился. Скоро ли подадут вино? — Ничтожный раб немедленно всё проверит, — ответил евнух. Император безучастно окинул взглядом служанок, убиравших погром на полу, и перешёл в другую часть покоев. Лишь тогда он вспомнил о Санволь и добавил: — Ты можешь идти в опочивальню и ждать там. — И что, он снова почивал с этим мальчишкой? — Да, матушка. Соби Синь-би, полулежа на кушетке, отослала старшую придворную даму Сан-хён, которая разминала ей ноги, и слегка приподнялась. — Неужели они спали втроём вместе с Юн-бин? Евнух Юн, вернувшийся после разведки в павильоне Ённёнгун, поспешно ответить: — Нет, матушка. Говорят, она просто стояла подле них всю ночь. Соби Синь-би презрительно усмехнулась. Сделав глоток холодного чая с приставного столика, она продолжила: — Жалкая участь у этой Юн-бин. Какое унижение. Несмотря на слова сочувствия, в её голосе сквозила откровенная издёвка. Видя, что госпожа в добром расположении духа, евнух Юн пустился в подробности: — Именно так. Каждый раз, когда этот её брат делал что-то не так, Император заставлял Юн-бин лично исправлять его ошибки. Говорят, плач этого бедолаги не смолкал до самого утра. Услышав это, соби Синь-би звонко рассмеялась. — Наш государь бывает на редкость бесчувственным. Как можно заставлять наложницу, носящую его дитя, смотреть на то, как он делит ложе с её братом? Я просто обязана навестить Юн-бин и утешить её. А заодно и на братца этого посмотрю. Заметив, что соби Синь-би не может скрыть радости, Сан-хён подала голос: — Матушка, возможно, сейчас лучше проявить осторожность и просто понаблюдать. Вы ведь хорошо знаете нрав Вашего Величества. Соби Синь-би на мгновение задумалась. У неё были свои счеты с Юн-бин. Она вошла во дворец в то же время, что и покойная чонби Ын-би, ещё когда Император был наследным принцем в своём частном доме. С чонби Ын-би они были близки как сёстры. Соби Синь-би хотя бы родила дочь, а у чонби Ын-би детей не было, поэтому она всегда заботилась о ней как о младшей сестре. Чонби Ын-би была слаба здоровьем, а после двух выкидышей и вовсе угасла. У неё развилась болезнь сердца от вечной печали. И именно в этот момент в её павильоне появилась эта молодая девка. На самом деле, благосклонность Императора к Юн-бин имела политические причины. Ему нужно было ослабить влияние правящих кланов, и вовремя подвернувшаяся красавица из незнатного рода пришлась как нельзя кстати. Но со стороны это выглядело как великая любовь. Соби Синь-би помнила, как страдания чонби Ын-би усиливались с каждым днём после того, как Санволь поселилась в павильоне Манингун. Несмотря на годы верной службы, Император оставался холоден к увядающей женщине. Он даже не навещал её, предпочитая призывать Санволь к себе или вовсе делить с ней ложе прямо в павильоне чонби Ын-би. В конце концов чонби Ын-би, всеми забытая, была отправлена в монастырь, когда стало ясно, что дни её сочтены. Ведь наложницам запрещено умирать в стенах дворца. — Ты про его... истинно ледяной нрав?