Фаворит императора

Сан-сан вздрогнул и замер, почувствовав, как по его бедру стекает семя Императора. Он невольно всхлипнул, но тут же пришёл в себя и поспешно зажал рот обеими руками. Юноша знал: если он посмеет плакать в присутствии Императора, тот жестоко покарает не его самого, а прислуживающих ему людей. Однако было уже поздно. Император, чутко реагировавший на малейший шок, открыл глаза. Сначала он лишь безмолвно моргал, привыкая к темноте, но как только зрение восстановилось, он протянул руку и вновь притянул Сан-сана к себе. — Ты уже проснулся? — Д-да... — пролепетал юноша. — Отчего же ты льёшь слёзы в одиночестве? — Я... я просто зевнул... Это была нелепая ложь. Император лишь цокнул языком, а затем внезапно грубо схватил Сан-сана за загривок и впился в его губы поцелуем. Сан-сан издавал прерывистые болезненные стоны, пока чужие ладони вновь бесцеремонно блуждали по его телу. — Ах! Ха-а... Несмотря на то, что на небе уже забрезжил рассвет, Император раздвинул ноги Сан-сана. Всё началось сначала, словно так и должно было быть. — Почему ты всё время плачешь? — Хнык... ах... у-у-у... — Сан, разве я не задал тебе вопрос? Причина была очевидна: он ненавидел это. Ненавидел то, что происходило между ним и Императором каждый божий день без исключения. В соседнем павильоне спала его младшая сестра, носящая во чреве дитя человека, который сейчас был внутри него. Её живот стал огромным, ей было трудно даже пошевелиться, но Император ни разу не навестил её, приходя лишь к нему. Пусть даже Император и прежде вступал с ним в близость на глазах у сестры, Сан-сан не обладал достаточным бесстыдством, и с каждым днём ему становилось всё больнее смотреть ей в лицо. Когда его призывали в дворец Кончхонгун, неловкость была не так велика, но когда Император почивал в восточном крыле павильона Ённёнгун, сердце юноши становилось неподъёмным. Сам же Император предпочитал именно покои Сан-сана, утверждая, что ему нравится здесь всё, пропитанное ароматом его тела. — М-мне... мне хорошо... — привычно солгал Сан-сан. Однажды он набрался смелости и честно сказал, что не хочет этого, за что был избит. В другой раз он признался, что ему больно. Тогда Император с издёвкой предложил посмотреть, где именно болит, и принялся глумиться над ним, совершая поступки, о которых стыдно было даже помыслить, а в конце и вовсе сорвался на неописуемую грубость. Повторяясь изо дня в день, эти муки научили Сан-сана хитрости. Если он говорил, что плачет от удовольствия, всё проходило с наименьшими потерями. Император лишь слегка изогнул свои статные брови, выражая недовольство, но, как и ожидал юноша, не стал развивать тему. Он удерживал всхлипывающего Сан-сана, продолжая истязать его плоть до самого утра. Глухие удары тел, вскрики, тяжёлое дыхание и прерывистые стоны наслаждения смешивались воедино, просачиваясь сквозь шёлковый полог кровати-кадза. Птицы то и дело вступали в этот шум своим щебетом, возвещая о наступлении утра в павильоне Ённёнгун. Сан-сан лишь безвольно содрогался от каждого толчка, пока Император не удовлетворил свою прихоть до конца. Ведь именно в этом заключался долг, о котором настойчиво просила его Санволь. До появления Сан-сана во дворце было относительно спокойно. Что бы ни происходило в подковёрных играх, Император редко проявлял открытый гнев. Однако с тех пор, как юноша переступил порог гарема, Император стал выходить из себя по малейшему поводу. С грохотом ударив по подлокотникам своего трона, Император яростным жестом отшвырнул бумагу, которую держал в руках. Евнух Хан, словно ожидая этого, тут же пал ниц перед подножием трона, а вслед за ним склонились и все высокопоставленные чиновники, присутствовавшие на утреннем совете. О слугах не стоило и говорить. — Какая наглость, — процедил Император сквозь зубы. Всего час назад он вихрем ворвался в павильон Ённёнгун, чтобы проучить виновника, но гнев всё не утихал. Он долго сжимал письмо в руке, пока наконец не сорвался вновь. Евнух Хан украдкой взглянул на упавший перед ним лист бумаги и подавил вздох. «Матушка, поздравляю с днём рождения. Простите, что я такой непутёвый. Когда вернусь, не буду проказничать, не буду много болтать, не буду кричать, буду тихо сидеть в своей комнате. Интересно, как там Ён-и. Скучаю по вам. Пожалуйста, заберите меня отсюда». Последняя фраза — «заберите меня отсюда» была настолько размыта пятнами от слёз, что очертания иероглифов едва угадывались. Юноша явно писал это, не сдерживая рыданий. Сегодня утром Санволь хлопотала, отправляя в родительский дом продукты и подарки для праздничного стола в честь дня рождения матери. Это было традицией, которую она соблюдала каждый год. Сан-сан, наблюдая за тем, как вещи грузят в большую повозку, тайком подложил туда это письмо. Список подношений был внушительным: пять связок крупной горбыли, пять связок сушёного жёлтого горбыля, десять свежих кефалей, пятьдесят свежих морских ушек, veinte связок осьминогов, десять чаш устриц, туша свежей косули, туша молодого телёнка, две говяжьи задние ноги, пять свежих фазанов, пять свежих уток, пять свежих кур, триста штук медового печенья якква, три связки сушёной хурмы, пятьдесят штук спелой хурмы, пять мер свежих каштанов, пять кувшинов лечебного вина и пять мер мёда. Одних только продуктов было великое множество. А если добавить к этому шёлк, золотые и серебряные слитки и шкатулки с украшениями, повозка была набита доверху. Из-за того, что Сан-сан получал чересчур много даров от Императора, объём подношений в этом году вырос вдвое. Должно быть, поэтому Санволь была так занята, что не заметила действий брата. Если бы она увидела письмо, то непременно прочла бы его сама и спрятала, но, к несчастью, затерявшееся среди яств послание не было обнаружено в павильоне Ённёнгун и в итоге попало прямиком к Императору. По закону всё, что ввозилось в императорский дворец или вывозилось из него будь то люди или вещи, подлежало строгому досмотру. И хотя при вывозе проверка была не такой суровой, как при ввозе, покидать стены дворца могли только одобренные предметы. Письма из наложничьих покоев в родительские дома всегда проходили предварительную цензуру. Сан-сан просто этого не знал. Придворная дама Ом, проводившая осмотр, вскрыла письмо согласно протоколу и тут же доставила его Главному евнуху Хану. В тексте не было ничего, что могло бы указывать на измену, заговор или клевету, и дама вполне могла бы закрыть на это глаза, если бы не одно «но»: сейчас бесчисленное множество слуг искало любую зацепку, чтобы подставить обитателей павильона Ённёнгун. Дама Ом уже получила щедрое вознаграждение от некоторых из них. — Где его покаянное письмо? — в резком тоне прикрикнул Император на Главного евнуха Хана. Всё в этом письме вызывало его негодование: и корявый почерк, напоминающий следы ползущего насекомого, и многочисленные ошибки в иероглифах, и само содержание. Но более всего его вывели из себя эти расплывшиеся пятна от слёз. При мысли о том, что Сан-сан, которого он так осыпал милостями, в одиночестве лил слёзы и писал это жалобное послание, в груди Императора вспыхивало неистовое пламя. — Молю о снисхождении, Ваше Величество. Около получаса назад я слышал от евнуха Со, что юноша усердно пишет его без продыху. Полагаю, оно скоро будет доставлено. Прошу, будьте милосердны к его стараниям. В ответ Император снова яростно ударил по подлокотнику трона. Главному евнуху Хану оставалось лишь прижаться лбом к полу. Как только Император увидел то злосчастное письмо, сразу же помчался в павильон Ённёнгун и швырнул прямо в лицо Сан-сану. Видя, как тот лишь растерянно открывает рот, Император занёс руку, не желая сдерживать гнев. Но ударить не смог. Светло-янтарные глаза юноши были до краёв полны слёз. Стоило ему увидеть этот затуманенный взор, как сердце Императора начинало предательски колоть. Ему нравилось видеть Сан-сана плачущим, но в то же время это зрелище было невыносимым. Он бил его всего пару раз, да и то, по его собственным меркам, это нельзя было назвать побоями, но стоило лишь поднять руку, как юноша начинал дрожать с таким видом, будто сейчас лишится чувств. Гнев мгновенно остывал. Поэтому он вернулся в дворец Кончхонгун, лишь велев Сан-сану написать покаянное письмо. В такой ситуации разве не должен был юноша хоть немного задуматься? Прошёл целый час, а от него ни слуху ни духу. Гнев невозможно было унять. Император продолжал просматривать доклады, время от времени бросая взгляд на вход в зал Хондокчон. С каждым разом складка между его бровей становилась всё глубже. Наконец, перед самым окончанием совета, он увидел входящего евнуха Со из павильона Ённёнгун. Лицо Императора заметно просветлело от предвкушения, но, осознав, что евнух пришёл один, нахмурился ещё сильнее. С безучастным видом Император пробежал глазами принесённое покаянное письмо. В нём не было никакого смысла. «Бестолковый дурачок», — подумал он и отшвырнул и это письмо тоже. Совет давно закончился, но он ещё долго оставался в зале Хондокчон, ожидая Сан-сана, который так и не пришёл.