Фаворит императора

Закончив со сборами, Сан-сан последовал за ожидавшим его евнухом Со во внутренний сад павильона Ённёнгун. Он ступил на длинную красную ковровую дорожку, расстеленную для церемонии, и опустился на колени. Под палящим солнцем, когда даже дыхание давалось с трудом, наконец началось таинство возведения в ранг. Евнух из Министерства двора, прибывший заранее, начал зачитывать указ: — По воле Небес Император повелевает: Юн Сан-сан, чьё дыхание чисто, облик изящен, нрав кроток, а деяния добродетельны, достоин служения государю. По воле вдовствующей императрицы ныне жалую ему ранг бин. — ...Милость ваша безгранична, — Сан-сан, как его и учили много раз, склонился в глубоком поклоне, коснувшись лбом земли сразу после слов евнуха. Тот подошёл и вручил ему золотую грамоту и печать. И сама церемония, и эти дары, грамота с печатью: были атрибутами, полагавшимся лишь наложницам высших рангов, начиная с уровня бин. Сан-сан принял их с лицом, на котором не было и тени радости. — Вот ваши золотая грамота и печать, господин бин. Храните их бережно. На этом официальная часть завершилась, но впереди оставались другие обряды. Тяжело дыша, Сан-сан направился в храм Понсонджон. Совершив там ритуал трёхкратного коленопреклонения и девятикратного челобитья, он двинулся к дворцу Сукангун. Там его ждали Император и вдовствующая императрица, перед которыми он вновь повторил тот же утомительный обряд. Оставив позади государя, пребывавшего в добром расположении духа, Сан-сан снова был вынужден отправиться в путь. Теперь настала очередь засвидетельствовать почтение наложницам ранга бин и выше. Единственным утешением было то, что места императрицы и благородной супруги гуйби оставались вакантными. Ему предстояло нанести визиты лишь четырём наложницам. Однако главной преградой стала погода, а также пояс, нещадно стягивающий талию. В самый разгар лета, под палящим полуденным солнцем, обмотанный слоями шёлка и лишённый возможности нормально дышать, Сан-сан провёл в движении почти четыре часа. В итоге по пути к покоям последней из наложниц, Ли-соби, он просто лишился чувств. Так завершилось первое в истории империи возведение в ранг мужчины-умина. В пятнадцатый день месяца палящей луны двадцатого года правления под девизом Ёнхви Сан-сан официально стал бин Императора Ёнхви. С этого момента его возвышение пошло с такой скоростью, с которой не могла сравниться даже его родная сестра. 6. Беременность Даже после того как Сан-сана стали величать бин, его дни не знали покоя. Случилось так, что Император заглянул к нему во время обеда и застал Сан-сана плачущим по некоему Ён-и. Государь, который ещё в старых письмах видел это имя, не пожелал более терпеть: он велел разыскать этого раба в поместье, приволочь во дворец и жестоко высечь палками за «соблазнение господина порочными помыслами», после чего выгнал прочь. С тех пор Сан-сана всё чаще посещали странные порывы. Сдерживать нечто, внезапно вскипавшее внутри, становилось всё труднее. Спустя несколько дней после того случая Сан-сан, чувствуя, что его сердце разорвётся, если он не сбежит, среди ночи бесследно исчез. Император, проснувшись и не обнаружив в объятиях того, кто должен был там быть, прямо в ночной рубахе вскочил на коня и поскакал по дворцу. К счастью, беглеца поймали довольно быстро у ворот Синмумун (신무문, Sinmumun, северные ворота дворца), где тот издавал дикие крики. Его ночное одеяние было изорвано в клочья, оставляя юношу почти нагим, а по ногам Сан-сана, сидевшего на корточках, стекало императорское семя. Его притащили обратно в павильон Ённёнгун, где на глазах у Санволь он получил пощёчину и был вынужден вновь делить постель с государем. Казалось, после этого он притих. Но вскоре Сан-сана начала мучить рвота, что окончательно выбило Императора из колеи. С некоторых пор государь делил с ним каждую трапезу. Слуги втайне шептались: «Видно, он настолько ненавидит Его Величество, что его воротит восемь раз из десяти, стоит им сесть за стол». Достоинство правителя, стоящего над тысячами людей, было подорвано, но Императора это мало волновало. Даже в таком положении его заботило лишь одно. — Чем он занят? — спросил Император резким голосом, не отрываясь от свитков. — Пришло известие, что он сейчас в покоях Санволь, они пьют чай со сладостями, Ваше Величество, — тут же ответил евнух Хан. Государь требовал докладывать о каждом часе жизни Сан-сана. — ...Он съел хоть что-нибудь? Он ведь любит фруктовую пастилу, мандарины или личи. Проследите, чтобы их подали. — Санволь уже подготовила всё, что по вкусу Сан-сану, и заботится о нём, — ответил евнух Хан, подавляя горечь. Служа государю, он старался оставаться беспристрастным, ведь так было легче принимать любое развитие событий. Но на сей раз это казалось чрезмерным. Разве Санволь, которой скоро предстояло разрешиться от бремени, должна была сейчас опекать того, кто фактически стал её соперником, пусть он и был ей родным братом? — С каждым днём он всё больше сохнет и совсем ничего не ест. Я так тревожусь, что работа не идёт на лад. Это беда. При мысли о Сан-сане, которого вырвало даже любимой куриной кашей, Император глубоко нахмурился и тяжело вздохнул. — Нужно показать лекарю. Он наверняка болен. Евнух Хан подумал, что если государь так беспокоится, то лучшим лечением было бы оставить юношу в покое на пару дней и не звать в опочивальню. Но у него не хватило смелости произнести это вслух. Даже когда Император только познавал искусство близости, он не был так одержим плотскими утехами. Но с Сан-саном он вел себя как безумец, совершенно не умеющий сдерживаться. — Пригласить лекаря вечером? — смиренно спросил евнух, хотя понимал: болезнь эта не в теле, а в душе. — Да. Пусть проверит его пульс. Император вспомнил тонкие, покрытые синяками запястья Сан-сана. Он ведь даже не сжимал их сильно, но они всегда были такими. И бёдра его совсем исхудали: каждый раз они стукались кость о кость, и Сан-сану было больно. Государь недовольно прицокнул: в таких объятиях было мало проку. Ещё долго Император не мог сосредоточиться на делах, вновь и вновь возвращаясь мыслями к Сан-сану. Санволь, набросив на шею атласный шарф, краем глаза наблюдала за братом, который покорно занимался шитьём. Неловкость между ними исчезла: они общались так, словно того тяжёлого дня и вовсе не было. По вечерам Сан-сан переходил в заднюю часть павильона к сестре и оставался там до прихода Императора. Иногда он засыпал, поглаживая её огромный живот, иногда они просто пили чай. В последнее время они всё чаще шили вместе. Сан-сан управлялся с иглой довольно ловко. Когда-то Санволь сама придумала это занятие для брата, который с детства был не в силах усидеть на месте и ни на чём не мог сосредоточиться. Она рассудила, что страх уколоться поможет ему стать внимательнее, и это действительно помогло исправить его поведение. Теперь же, когда он снова стал вести себя по-детски импульсивно и раз за разом навлекал на себя гнев государя, Санволь решила вернуть его к шитью. Он всё ещё иногда колол пальцы, но это было сущим пустяком. Настоящие раны были другими. Сердце Санволь сжималось от боли и тоски, когда она замечала следы на его теле: засосы, густо покрывавшие шею, и тёмные пятна на запястьях и щиколках. Однажды, видя, как неловко и тяжело он садится, она не выдержала и спросила: — ...Его Величество по-прежнему причиняет тебе боль? — ...Да. — Что же он делает? Бьёт тебя? — ...Там внутри всё время становится больше... и рвётся. Только заживёт и снова рвётся, и так без конца. Хоть бы ночь никогда не наступала. Поскольку здравый смысл подсказывал, что мужское достоинство не может расти во время акта, Санволь списала это на образность речи брата. Но на душе у неё стало ещё мрачнее. — Я же говорила: не сопротивляйся. Если будешь делать всё, как он хочет, боли будет меньше. Слышишь? Ты же совсем изведёшь себя. Тебе же хуже будет. — ...Хорошо, я постараюсь. Она знала: когда дело касается постели, его обещания лишь пустые слова. Но сделать она ничего не могла, поэтому лишь молча проглотила вертевшиеся на языке наставления. Бросив ещё один взгляд на шею брата, которую она заботливо скрыла шарфом, Санволь отложила шитьё и пододвинула к нему тарелку с пастилой. — Поешь. Это из хамийской дыни. Сан-сан не решился отказать сестре и взял кусочек. Пастила была специально охлаждена и таяла на языке подобно льду. Сладости из фруктов были единственным, что не вызывало у него тошноты, поэтому он взял ещё несколько штук.