Фаворит императора

— Неужели он потерял аппетит из-за жары?.. — обеспокоенно пробормотала Санволь. Она говорила это вслух, но в глубине души сомневалась. До появления во дворец они и мечтать не могли о такой роскоши, как механические вентиляторы, под которыми для прохлады расставляли глыбы льда. Санволь до сих пор помнила, как была поражена этим, когда только попала в императорские покои. В их прежнем доме не было ничего подобного, но даже там брат никогда не жаловался на отсутствие аппетита. Возможно, из-за того, что они выросли, привыкнув довольствоваться малым и ловить каждый косой взгляд, он всегда ел всё, что давали, причём с завидным аппетитом. С чего бы ему вдруг страдать от зноя здесь, в прохладе дворцовых залов? Сан-сан ничего не ответил и вернулся к шитью. Он мастерил детские носочки для будущего ребёнка Санволь. Кое-где на ткани виднелись пятнышки крови, но их легко можно было отстирать. Стоило ему представить, как малыш наденет эти носочки, и силы, покинувшие его, возвращались, а в душе рождалось робкое воодушевление. — Что мне приготовить, чтобы ты хоть немного поел, а? — снова спросила сестра. Сан-сан до боли прикусил нижнюю губу. Он и сам не понимал, почему ему так плохо. Запах еды вызывал у него лишь отвращение. Сидеть за столом было сущей мукой, но Император каждую трапезу заставлял его присутствовать рядом. И даже если Сан-сан говорил, что не может есть из-за тошноты, государь лишь повторял, чтобы тот терпел и ел. Это невыносимо. Смертельно надоело. Надоел Император, который день и ночь не оставляет его в покое, ласкает и причиняет боль. Надоел этот человек, заставляющий его есть через силу. Внезапно вскипев от ярости, Сан-сан швырнул недошитый носок на пол. Плечи его прерывисто вздымались от гнева. Служанка Ён Чхэ хотела было поднять вещь, но Санволь остановила её жестом руки, пристально глядя на брата. — Братец. — Что? — Подними. Ты ведь сам говорил, что хочешь подарить это Крепышу. Сан-сан смахнул подступившие слезы тыльной стороной ладони. Он спустился с кушетки и, присев на корточки, подобрал носок и иголку. Но не успел он подняться, как голос слуги возвестил: ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: нахансан это кушетка Архат. — Госпожа бин, прибыла госпожа Хань-ванэй. — Со Мён пришла? Санволь радостно велела впустить гостью. Завеса отодвинулась, и в комнату вошла женщина. Она была изящна, словно ивовая ветвь, а её лицо поражало белизной и кротким выражением. Сан-сан невольно покраснел. — Приветствую госпожу Юн-бин. Да пребудет с вами великое счастье, — произнесла вошедшая. — Со-мён, к чему эти формальности между нами? Скорее проходи и садись. Хань-ванэй направилась к табурету, принесенному служанкой, и мельком взглянула на неловко застывшего Сан-сана. — Я пришла, чтобы кое-что подарить тебе, старшая сестра. Но вижу, ты сейчас с Чжин-ванэй. — Да, обычно в это время мы всегда вместе. Ах, братец, познакомься — это Хань-ванэй, мы вместе вошли во дворец. Обычно наложницы одного ранга называли друг друга сестрами и приветствовали друг друга, соприкоснувшись кончиками пальцев и дважды слегка присев, но в случае с умином это было затруднительно. Возникла неловкая пауза, которую первой прервала Хань-ванэй. — Раз вы брат моей сестры, я тоже буду называть вас братом. Рада встрече, брат Чжин. Хань-ванэй сложила руки у правого бедра и изящно присела в глубоком поклоне. — Рад... рад встрече, — Сан-сан неловко сложил руки в приветственном жесте по-квон. Хань-ванэй мягко улыбнулась ему и снова обратилась к Санволь: — Помнишь, когда мы только попали во дворец, мы обещали друг другу, что сошьём первую рубашку для наших детей? Я очень старалась, но всё время была недовольна результатом и переделывала. Вот, наконец закончила. И еще я принесла немного чая Лунцзин, который прислали из моего дома. Примешь ли ты это, сестра? — Ты помнила об этом? Мне даже неловко... Спасибо, Со Мён. Скорее покажи мне её! — И-ён, подай подарок, — позвала Хань-ванэй. Невысокая служанка подошла и протянула деревянный поднос. Со Мён откинула красный шёлк, являя миру белоснежную рубашку и стеклянную шкатулку. — Я очень долго выбирала самую мягкую хлопковую ткань. Моё мастерство ещё несовершенно, но прими это как знак моей искренности. Это было лишь проявлением скромности: рубашка была сшита невероятно искусно. Санволь и Сан-сан не могли сдержать восхищения, глядя на мельчайшие, почти невидимые стежки. Сан-сан, устыдившись своих носков, украдкой спрятал их за спину. — Наш Крепыш — настоящий счастливчик. Еще не родился, а у него уже есть дядя, который шьёт ему носочки, и тетушка, подарившая первую рубашку, — Санволь впервые за долгое время рассмеялась по-настоящему радостно. — Значит, я теперь тетушка? — Конечно. Атмосфера в павильоне Ённёнгун, обычно гнетущая, на мгновение оживилась. Санволь болтала с Хань-ванэй, вдыхая аромат принесённого чая. Сан-сан изредка поглядывал на них, то возвращаясь к шитью, то отправляя в рот кусочек пастилы. Ему было приятно слышать живой голос сестры и видеть её улыбку. Он и сам не заметил, как на его лице заиграла улыбка. Но в этот спокойный миг Сан-сан вдруг вздрогнул, и его тело одеревенело. От неожиданности он глубоко уколол большой палец левой руки. — Ай! — Братец? Санволь испуганно посмотрела на него, но Сан-сан лишь сунул окровавленный палец в рот и покачал головой, мол, ничего страшного. Однако всё было иначе. Сердце его заполнила тревога. Издалека он почувствовал аромат Императора — тот самый густой, тяжелый и откровенный запах, который всегда подавлял его во время ночных свиданий. Этот запах неумолимо приближался к павильону. И наконец... Хлысть! Хлысть! — Его Величество Император прибыл! Голос евнуха Хана, сопровождаемый резкими ударами церемониального плети о землю, сотряс павильон. — Приветствуем Его Величество Императора! Десять тысяч лет жизни государю! Из-за тяжести в животе Санволь не сразу смогла подняться с кушетки-кадза. За это время Император уже стремительно вошёл в чхоган покоев. Поддерживаемая Сон Хва, она прямо на месте опустилась на колени, совершая положенный обряд. Хань-ванэй и Сан-сан последовали её примеру. Император направился прямиком к Сан-сану. — Ты ведь нездоров. Разве я не приказывал тебе не склоняться предо мной? Подхватив Сан-сана за худые плечи, Император поднял его и принялся поглаживать костлявые пальцы юноши. Сан-сан, видя Санволь, которая, несмотря на огромный живот, всё еще стояла на коленях, почувствовал себя крайне неловко и попытался отстраниться. Но чем больше он сопротивлялся, тем сильнее Император ощущал исходящий от него аромат, вызывавший у государя необъяснимую жажду. Не в силах более сдерживаться, он припал к губам юноши. — Ах... м-мм! Поцелуй был долгим и властным. Одной рукой Император обхватил извивающегося Сан-сана за талию, прижимая к себе, а другой глубоко проник языком в его рот, исследуя каждый уголок. Вторая рука, ласкавшая затылок, скользнула ниже, по спине, и бесцеремонно сжала ягодицу. Сан-сан лишь тихо стонал от унижения. Видя, что государь готов забыться прямо на глазах у двух коленопреклоненных наложниц, евнух Хан был вынужден вмешаться. Он слегка согнул колени и коснулся пола сжатым кулаком. Негромко прокашлявшись, он произнес: — Ваше Величество, простите за дерзость, но госпожа Юн-бин всё еще стоит на коленях. Мы опасаемся за здоровье драгоценного наследника, молим о милосердии. Язык Императора, до этого настойчиво блуждавший во рту Сан-сана, нехотя отступил. Между их губами на мгновение протянулась тонкая нить слюны. Государь облизнулся, глядя на покрасневшего Сан-сана, который спешно вытирал рот рукавом. «Как же он мил, когда краснеет из-за таких пустяков». Этим утром государь даже позволил себе приласкать губами его возбужденную плоть, что тоже показалось ему забавным. Сначала Сан-сан почти не реагировал, но теперь его тело откликалось каждое утро, и это не могло не радовать Императора. Он вспомнил, как Сан-сан расплакался от боли, когда государь в шутку щёлкнул его по напряжённому органу. Они проводят вместе каждую ночь, предаваясь играм, а он всё еще так реагирует на обычный поцелуй. Какой мужчина останется к этому равнодушным? — Всем встать. Император, не выпуская руки Сан-сана, направился к кушетке-кадза. Сан-сан был единственным, кого государь когда-либо ласкал губами. Он никогда не утруждал себя подобным даже руками: если он хотел коснуться, он просто брал своё, не видя смысла в предварительных нежностях. Но с этим юношей всё было иначе. Император хотел видеть его возбужденное лицо, поэтому ласкал его снова и снова. — Ты ел пастилу, — утвердительно произнес Император, усаживая Сан-сана к себе на колени. На тарелке не осталось ни кусочка.