Фаворит императора

— Ну же, каков твой ответ? — спросил Император, смерив До Чжин-кёма тяжёлым, испытующим взглядом. Лекарь, который долго и безмолвно прощупывал пульс, поспешно отнял пальцы от запястья юноши. Снова низко склонив голову, он заговорил: — Ваше Величество. Прошу прощения за дерзость, но для точности диагноза я должен ещё раз уточнить симптомы Чжин-ванэй. Вы изволили сказать, что каждый раз во время трапезы его мучают позывы к рвоте, он часто извергает пищу, а даже на пустой желудок жалуется на тяжесть в груди, словно там что-то застряло. Всё верно? — В постели он утомляется быстрее обычного. Иногда засыпает прямо во время дела. За последние несколько дней он заметно осунулся. — В таком случае, молю о снисхождении, не могли бы вы приказать остальным удалиться? Чем меньше людей услышит это сейчас, тем лучше, Ваше Величество. Император, пристально глядя на До Чжинкёма, словно взвешивая его слова, жестом отослал всех прочь, оставив при себе лишь евнуха Хана. Хотя скрытые телохранители остались на своих местах в тени, они были подобны призракам государя, и их присутствие никого не смущало. — Ваше Величество, позвольте задать нескромный вопрос: как давно Чжин-ванэй удостоился чести разделять с вами ложе? — Кажется, прошло около четырёх с половиной месяцев. Услышав ответ, До Чжинкём внезапно совершил торжественный, почти преувеличенный поклон. — Ваше Величество, осмелюсь доложить: Чжин-ванэй носит под сердцем дитя. Судя по признакам, срок составляет чуть больше месяца. Поздравляю вас! Десять тысяч лет жизни Императору! — Ха... — из груди государя вырвался смешок, полный изумления. — Ты в своём уме? Слова, ставящие под сомнение рассудок лекаря, прозвучали резко. До Чжинкём ещё плотнее приник к полу. — Ваше Величество! Я понимаю ваше недоумение, но как бы я посмел шутить в вашем присутствии? Молю, поверьте мне. — Поверить тебе? — Да, Ваше Величество. Последние несколько лет я втайне вёл исследование, но из-за собственной бездарности не мог найти неоспоримых доказательств. Я медлил с докладом, боясь напрасно встревожить вас. Молю о прощении. Но это дело переворачивает основы Инь и Ян, поэтому я был предельно осторожен. Прошу, примите преданность вашего ничтожного слуги. — Если всё, что ты сказал пустая ложь, ты заплатишь за оскорбление императорского достоинства. — Разумеется, Ваше Величество. У меня есть свидетель, который подтвердит мои слова. Прошу вашего соизволения призвать его. До Чжинкём выпрямился лишь на мгновение, чтобы тут же снова пасть ниц. Глухой звук удара его лба о пол эхом разнёсся по приёмной. — Кто этот свидетель? — В моём поместье под охраной находится мужчина на последнем месяце беременности. Молю, позвольте привести его во дворец. Император ответил не сразу. Он нежно прижал к себе изнурённого Сан-сана, который лишился чувств после недавней близости, и принялся задумчиво целовать того в лоб. Это звучало дико. Глупость, не заслуживающая внимания. Однако Император не мог просто отмахнуться от этих слов, ведь за последний месяц он сам столкнулся с тем, чего не было прежде. Густой, дурманящий аромат Сан-сана, который не чувствовал никто другой, и то, как его собственный «нефритовый стержень» неестественно расширялся внутри юноши: всему этому у государя не было объяснения. — Ханхо, — наконец позвал Император. Евнух Хан, хранивший молчание, выступил вперёд. — Тебе что-нибудь известно об этом? Организация евнухов была огромной и скрытной сетью. Для Императора, использующего их как свои руки и ноги, это был обоюдоострый меч. Они были полезны, так как знали всё, и опасны по той же причине. Но государь не был из тех слабых правителей, что боятся собственных теней. Он позволял им действовать за кулисами, пока это служило его интересам, и не держал рядом тех, кто не доказывал свою полезность. — ...Подобные слухи ходят среди простолюдинов, особенно в «весёлых кварталах». — Какова вероятность, что господин Юн знал об этом? «Господином Юном» государь назвал биологического отца Сан-сана и Санволь. Евнух Хан сглотнул, смочив пересохшее горло, и ответил: — Учитывая, что он завсегдатай подобных заведений, полагаю, он был в курсе дела, Ваше Величество. — Немедленно доставьте свидетеля сюда. Наконец, императорское соизволение было получено. Телохранители и чиновники Тайного приказа тайно направились к дому лекаря. Пока тянулись томительные минуты ожидания, Император велел евнуху Ли из ведомства Хонданса омыть и уложить спящего Сан-сана. До Чжинкём, ручавшийся за своего подопечного, провёл этот час в невыносимом напряжении. Его ладони вспотели, а во рту пересохло. Настолько странные и непостижимые вещи творились в империи. Когда ожидание стало почти нестерпимым, Император с раздражением отбросил книгу на стол. — Долго ещё? — Ваше Величество, докладывают, что он только что прибыл! Живо, введите его! — поторопил евнух Хан своих подчинённых. Вскоре в зал ввели мужчину, чей живот был таким же огромным, как у Санволь. Высокий рост и широкие плечи выдавали в нём мужчину, как и узел волос на макушке, но в его облике было нечто двусмысленное. Слишком миловидное лицо, отсутствие всякого намека на бороду и, что важнее всего, слегка припухшая грудь. — Я должен убедиться, что это мужчина, — произнёс Император. Беременный свидетель, поймав взгляд До Чжинкёма, дрожащими руками начал развязывать завязки своей одежды. Он снял халат, пояс и нижнее белье. Перед присутствующими предстала невероятная картина: небольшие набухшие груди, огромный живот, как у женщины на сносях, а под ним мужское достоинство. — О как, — Император снова коротко и сухо рассмеялся. Мужчина поспешно оделся. — Есть ли при тебе благовония или ароматные мешочки? — Никак нет, Ваше Величество, — тихо ответил свидетель. Далее вопросы посыпались один за другим: — Говорил ли кто-то ещё, кроме меня, что от тебя исходит особый запах? — Да, Ваше Величество, несколько раз. — Ты родился умином? — Да, Ваше Величество. — Ты уверен, что это не болезнь, и в твоём чреве действительно человеческий плод? — ...Уверен, Ваше Величество. — Откуда такая уверенность? — Потому что... это не первый мой ребёнок. На мгновение Император лишился дара речи. Тем временем свидетель, забыв о дворцовом этикете, начал изливать свою душу, словно оплакивая горькую судьбу. Он рассказал о нищем детстве, о том, как попал в кварталы красных фонарей, и о том, как его живот начал расти, словно от страшной болезни. — ...Первых двоих я потерял из-за болезни, а сейчас ношу третьего. После вторых родов моё тело было так истерзано, что я не надеялся снова понести, но, по счастью, встретил господина лекаря. Он приютил меня и обещал позаботиться о ребёнке. Я, презренное создание, не имея стыда, жил в его доме, лишь бы не рожать в притоне. Несмотря на беспристрастное лицо, Император был глубоко потрясён. Сколько сил он вложил в то, чтобы в его империи не было голодающих стариков и детей! Ему было стыдно, что даже в эпоху, называемую «великим миром», родители бросают детей, а кому-то приходится превращать само таинство рождения в развлечение для толпы, чтобы выжить. — Есть ли ещё такие, как ты? — Только в Хагёне таких, как я, наберётся с десяток, Ваше Величество. — И все они умины? — Не все, но большинство, насколько мне известно. — То, что я не знал о происходящем, моя ошибка. Теперь, когда мне открылась истина, я обещаю разобраться и исправить положение. — Милость ваша безгранична, Ваше Величество. — Но для этого я должен знать больше. Отвечай: вы понесли от соития с мужчиной или с женщиной? — Насколько мне известно, все зачали от мужчин. — Случалось ли тебе чувствовать, как мужской орган расширяется внутри тебя во время соития? — ...Случалось, Ваше Величество, и не раз. — Как же вы рожаете? — ...Через низ... через проход. Кажется, там есть особый путь, ведущий к плодному месту. Повитуха однажды проверяла это рукой, когда я рожал. — Те, кто родил, остались живы? — Да, всё проходит благополучно. Через несколько дней можно снова принимать гостей, особых трудностей нет. Только вот в мой второй раз ребёнок шёл ногами вперёд, поэтому я сильно пострадал... — Значит, и грудь эта наполняется молоком ради младенца? — ...Да. Когда перестаёшь кормить, она со временем снова опадает. Задав все вопросы, Император надолго погрузился в мрачное молчание.