Фаворит императора

Император никак не мог унять кипевшую в нём ярость. Он и сам не понимал, в чём её истинная причина: лишь чувствовал, что Сан-сан ведёт себя невыносимо жестоко и чёрство по отношению к нему. Желая наказать юношу, он сослал его в Холодный дворец, а сам демонстративно призвал к себе наложника. Более того, он велел отправить в Холодный дворец слуг, чтобы те всенепременно доложили узнику о прибытии нового фаворита. Это было нелепо, но государь не замечал, как жалко выглядит в своём стремлении уколоть того, кто и так был раздавлен горем. — ...Осмелюсь доложить, Ваше Величество, он всё ещё не пришёл в себя. Должно быть, силы окончательно покинули его, — евнух Хан, уже сообщавший об этом пол-сичжина (시진, sijin — около часа) назад, склонился ещё ниже. Почему Холодный дворец звали именно так? Это было место, где замирал даже солнечный свет. Там веками скапливались обиды и тёмная энергия инь бесчисленных женщин; там всегда было сыро, с тяжёлым и застоявшимся воздухом. Почти никто из тех, кто попадал туда, не возвращался оттуда живым. Однако, стоило ли ссылать Сан-сана в такое место, если уже через ичхоккён (식경, sikgyeong — около 10–15 минут) Император вернул всех слуг, ранее отправленных в Тайный приказ, обратно в Холодный дворец, чтобы они заботились о нём? Мало того, услышав от Ён Чхэ, что тело Сан-сана сковал холод, государь немедленно прислал туда придворного лекаря До. По его распоряжению туда доставили жаровни, ванны для купания, шёлковые постели и целебные отвары. Холодный дворец превратился в странное подобие лазарета. — Всё ещё спит? А как же ужин? — Он... так и не смог подняться, — не успел евнух Хан договорить, как по опочивальне вновь разнёсся грохот. — Несмотря на свою вину, он — бин, носящий моё семя! Как вы посмели столь небрежно обращаться с тем, кто получил императорское благословение! — голос государя гремел подобно осеннему грому. Он сам запер его там, но теперь срывал злость на подчинённых. Евнуху Хану оставалось лишь одно: попытаться смягчить сердце монарха и вызволить Сан-сана из Холодного дворца ради спокойствия всего дворца. — Ваше Величество, ваши слова справедливы. Чжин-бин пребывает в беспамятстве и бредит, лекарь До лично варит снадобья и не отходит от его постели. Но разве Холодный дворец, с его сыростью и тяжёлой энергией, подходит для беременного? Молю, проявите милость. Если вы простите его сейчас, разве посмеет Чжин-бин впредь совершить подобный грех? Он наверняка осознает глубину вашей доброты. Смилуйтесь, государь! Несмотря на мольбы евнуха, Император долго молчал, осушая одну чарку за другой. Все присутствующие понимали: Хан лишь озвучил то, чего тайно желал сам правитель. — ...Чжин-бин совершил тяжкий проступок, не ведая границ, но твои слова не лишены смысла. Неразумных и слабых духом следует не только карать, но и наставлять лаской. — Ваши слова полны мудрости, Ваше Величество. — Я размышлял о долге, который лежит на Чжин-бине. Как наложник, он должен думать лишь о служении мне, но он проявил легкомыслие, будучи в тягости. И всё же... я понимаю его скорбь по родной сестре. К тому же, я был излишне суров, так и не позволив ему увидеть племянника: восьмого принца. Сын Санволь, восьмой принц Ли Ган, по статусу был выше Чжин-бина. По закону, наложницы ранга ниже бин должны были относиться к своим детям как к вышестоящим особам и не имели права воспитывать их самостоятельно. Таков был устав. Разумеется, Император мог нарушить любое правило, но раньше он этого не делал. Он сомневался, сможет ли инфантильный Сан-сан позаботиться даже о себе, не говоря уже о ребёнке. Но сейчас... «Пожалуйста, забери и брата...» — эти отчаянные крики всё ещё звучали в его голове. Император был уверен: Сан-сан хочет покинуть дворец только из-за смерти Санволь. Раз то, к чему он был привязан, исчезло, нужно дать ему новый якорь. Если дитя в утробе ещё слишком мало, чтобы удерживать его, то восьмой принц станет тем самым связующим звеном. — Пожалуй, я передам восьмого принца на воспитание Чжин-бину. Евнух Хан в изумлении вскинул голову. Принц уже был отправлен в дворец Сучхангун под опеку наложницы Синь-бин. — Но, Ваше Величество... Чжин-бин ещё не достиг ранга, позволяющего воспитывать детей. Прошу, примите это во внимание! — Значит, пришло время возвести его в чин чонби. Ханхо, я намерен даровать Чжин-бину титул чонби и отдать ему дворец Миангун. Это пойдёт на пользу и принцу, и второму наследнику в его утробе. Немедленно извести вдовствующую императрицу и выбери благоприятный день. А я отправляюсь в Холодный дворец. Долг мужа: утешить слабую супругу и вернуть её домой. Дворец Миангун был личными покоями покойной Императрицы Хехён, ушедшей из жизни много лет назад. Она была ровесницей Императора и вышла за него, когда тот был ещё десятым принцем. Она стала императрицей в пятнадцать лет, но в двадцать, в самом расцвете сил, скоропостижно скончалась. Говорили, что их союз был гармоничным. Even будучи высокомерным, Император никогда не позволял себе грубости в её адрес. Детей у них не было, и то, что трон императрицы пустовал все эти годы, народ считал признаком великой скорби и верности монарха. Уличные сказители во время Мансучжоля (만수절, Mansujeol — день рождения императора) наперебой пели о тех нежных чувствах. Евнух Хан, знавший правду лучше других, осознал: передача Миангуна Сан-сану событие из ряда вон выходящее. Этот дворец был святыней. Прошлой ночью Император лично на руках вынес стонущего от лихорадки Сан-сана из Холодного дворца. Он сам снимал с него мокрую одежду, сам отирал его тело шёлком. Он целовал его так часто и жадно, что если бы не вмешательство лекаря, он бы овладел юношей, пока тот находился в беспамятстве. Наутро Сан-сана перевезли в наспех убранный Миангун. Император уже называл его «чонби», хотя церемония ещё не состоялась. Чтобы унять слёзы юноши, государь велел принести младенца. — Если ты будешь только плакать, как я доверю тебе Ган-и? Ну же, перестань. — П-правда?.. Значит, Ган-и теперь будет жить со мной? — всхлипывал Сан-сан, чей жар ещё не спал. — Это зависит от твоего поведения. Соблазнив его едой и мимолётным взглядом на племянника, Император увлёк его на ложе, отложив все государственные дела. — Ах!.. Ха... — сорвался стон. — Надо же. Всего день разлуки, а твоё нутро снова стало таким тесным и упрямым. Император покрывал поцелуями влажные от слёз щёки Сан-сана, пока его пальцы медленно и настойчиво растягивали податливую плоть. Чем шире они раздвигались, тем обильнее выступала влага, смешиваясь с густым, дурманящим ароматом Сан-сана. Государь зарылся лицом в его волосы, вдыхая этот запах с жадностью опиумного курильщика.