Фаворит императора

На самом деле Сан-сана тоже мучило любопытство: сколько ест Ган, хороший ли у него аппетит и не возникает ли трудностей при кормлении. Однако, несмотря на беременность, Сан-сан оставался мужчиной. Он не мог позволить себе разглядывать обнажённую грудь посторонней женщины. В такой ситуации старшей няне следовало бы подробно докладывать ему о том, как проходит кормление, но та, видимо, считала, что он всё равно ничего не смыслит в этих делах. Она никогда не докладывала первой, пока её не спрашивали. В отсутствие Императора Сан-сана негласно и постоянно отодвигали на задний план. — ...Наверняка за ним присматривают как следует. Это ведь сын Его Величества. — И всё же, можно ли просто доверять и поручать кому-то такое важное дело, как кормление? Вы знакомы не так давно. Если позволите, может быть, мне пойти и проследить? — предложила Хань-ванэй. — ...Тебе? — Да. Это сын моей старшей сестры, разве я могу отказаться? Если вы не против, орабони, я схожу. Хорошо? Следить за кормлением каждые три-четыре часа — это явно задача не из лёгких. Это было бы утомительно даже для родной матери. Но взгляд Хань-ванэй был преисполнен решимости. Сан-сана и самого это беспокоило: кем был Ган? Ребёнком, которого его дорогая младшая сестра родила ценой собственной жизни. Нельзя было допустить ни малейшей ошибки. — ...Для тебя это будет слишком тяжело. — Вовсе нет! Если вы не против, во дворце Миангун много просторных и пустых покоев, так что со мной всё будет в порядке. Хань-ванэй лучезарно улыбнулась. В итоге Сан-сан, хоть и понимал, что это обременительно для неё, кивнул в знак согласия. «А-а! А!» «Тш-ш, тише». Глухой ночью, когда исчез последний свет, под маленькой беседкой в северо-восточной части сада Охвавон раздался тихий стон и тут же затих. Даже лунный свет скрылся за ночными облаками, не оставляя ни единого проблеска. В этой абсолютной темноте предаваছিলেন страсти молодые мужчина и женщина. Спрятав лицо за колонной беседки, женщина стояла спиной, а крепко сложенный мужчина сзади мерно и резко толкал её в бедра. Она лишь крепко кусала губы, сдерживая стоны. Мужчина запустил руку под её чогори (저고ри, jeogori — верхняя часть одежды), которая даже не помялась, и излился, с силой сжимая в ладони её пышную грудь. «Ха-а, ха-а». Когда мужчина отстранился, подол её юбки, собранный и задранный высоко вверх, с шелестом опал на пол, скрывая ягодицы. Женщина, пришедшая сюда без нижнего белья ради тайного свидания, судорожно переводила дыхание, пытаясь унять возбуждение. «Ты продолжаешь принимать отвар?» «Фух... ха-а... да». «Возьми». Мужчина протянул ей платок. Это был шёлк, но вещь не выглядела новой. «...Что это?» «Ты ведь говорила, что в детстве переболела корью?» «Да. Но зачем...» «Тш-ш, помалкивай. Раз ты сблизилась с ним, способ обязательно найдётся». Женщина на мгновение замолчала, а затем едва заметно кивнула. Она спрятала платок за пазуху своего чогори. В этот момент холодный ночной ветер с тоскливым свистом пронёсся мимо них. Оголённые ветви деревьев вокруг беседки задрожали. Кажется, этот порыв разогнал облака: луч лунного света упал на лицо женщины. «...Когда мы увидимся снова?» — спросила Хань-ванэй, чья фигура даже в сумраке была гибкой и изящной, словно ветка ивы. «Когда закончишь дело, жди, я пришлю весточку. Никогда не пытайся связаться со мной первой. Поняла?» Услышав её ответ, мужчина коротко сжал костлявое плечо женщины, словно в жесте утешения, и, развернувшись, скрылся вдали. Хань-ванэй ещё долго стояла на месте, поглаживая плечо там, где его касалась рука мужчины. Это было короткое свидание без единого поцелуя, но этого ей должно было хватить, чтобы жить дальше ещё какое-то время. — Уа-а, уа-а-а! Когда Хан-ванви вошла в боковой зал, где кормили восьмого принца, раздался яростный плач Гана. Он непрестанно кашлял, словно поперхнулся молоком. Увидев это, Хань-ванэй с ледяным лицом подошла к кормилице. Одна из нянь, следившая за ситуацией, поспешно перехватила Гана. — Ах ты, дрянь! Как ты смеешь так присматривать за восьмым принцем! Хань-ванэй без колебаний ударила кормилицу по щеке. Женщина с обнажённой грудью повалилась с подушки и покатилась по полу. — Виновата! Моя вина, госпожа! Молю о пощаде! Кормилица, не успев поправить одежду, пала ниц и принялась бить челом. Женщины, нанятые во дворец кормилицами для принцев и принцесс, не были придворными дамами, их выбирали из простонародья. Их статус был гораздо ниже, чем у дворцовых служанок, они трепетали даже перед нянями, а тут гнев наложницы Императора. Женщина в ужасе сложила руки над головой и принялась неистово молить о прощении. Глядя на это, старшая няня мысленно цокнула языком. Подобное могло случиться с кем угодно при кормлении стодневного младенца. Кормилица была ни в чём не виновата. Однако, какой бы незначительной ни была наложница, она оставалась наложницей. Няня не могла перечить, поэтому лишь покорно склонилась: — Слуги проявили небрежность и не смогли должным образом позаботиться о восьмом принце. Но Его Высочество ещё не наелся, поэтому покорно прошу вас: не соизволите ли отложить наказание на время, мадам? Хань-ванэй, проигнорировав просьбу о пощаде, внезапно протянула руки и вырвала Гана у няни. — Ни в коем случае нельзя пренебрегать заботой о восьмом принце только потому, что господин Чжинби нездоров и не может за всем уследить. Понятно? Она заговорила, похлопывая маленького Гана по спине, и тот постепенно перестал плакать. Под её суровым тоном кормилица непрестанно кивала. — Д-да, конечно! Всё исполню в точности, мадам! Глядя на снова упавшую ниц кормилицу, Хань-ванэй развязала платок, который носила на шее как украшение. Придерживая Гана одной рукой, она другой осторожно вытерла его заплаканное личико. Платок коснулся длинных ресниц, на которых дрожали слёзы, носа и влажных от молока и слюны губ. — Продолжай кормить. Госпожа Чжинби дала дозволение, так что отныне я буду лично присутствовать при каждом кормлении Его Высочества. Твоё наказание отложим на потом, а пока сосредоточься на усердном исполнении своих обязанностей. — Будет исполнено, госпожа! — в один голос отозвались няни и кормилица, склоняясь в глубоком поклоне. Получив Гана обратно, кормилица с гораздо большей осторожностью приложила его к груди. Она похлопывала по маленькой спинке, молясь, чтобы он сосал без проблем. Тем временем Хань-ванэй уселась на кушетку и, делая вид, что наблюдает, впилась в восьмого принца Гана пристальным, тяжёлым взглядом. Когда во время ужина Император с раздражением бросил ложку на стол, прислуживающие слуги разом склонили головы, понимая, что назревает буря. Even Сан-сан в замешательстве уставился на государя широко раскрытыми глазами. — ...Кажется, Ган сильно приболел, Ваше Величество. Ган, который плакал ещё до того, как Император вошёл в Миангун, продолжал надрывно кричать и сейчас в противоположной комнате. — У... у малыша голова была горячей, как огонь... Видя, что Император молча и пристально смотрит на него, Сан-сан в тревоге засуетился, пытаясь объясниться. — И что, если я отправлю его в боковой павильон, станет лучше? — Что? — Я спросил: ты наконец начнёшь нормально есть, если я велю вынести ребёнка вон? — А... э-это... Сан-сан неловко сжимал в руках палочки для еды. В конце концов они выпали из его рук и с шумом ударились о пол. Сразу приняв виноватый вид, он уставился на упавшие палочки и закусил губу. — ...Вы, должно быть, устали, может быть, сегодня ляжете спать в других покоях? Я перекусил днём и совсем не голоден. Император, молча выслушав Сан-сана, вдруг расхохотался, словно от нелепости услышанного. Лица слуг в Миангуне мгновенно побледнели. Они не верили своим ушам: наложник посмел выставлять Императора за дверь. Евнух Хан, чувствуя, что дело пахнет бедой, выступил вперёд первым. — Какая дерзость! Господин Чжинби, немедленно на колени перед Его Величеством и... Но Император поднял руку, останавливая евнуха. Он вскинул подбородок, глядя на Сан-сана, словно подстрекая его продолжать. — Просто... сегодня внизу всё так зудит и болит... — И это всё? — И... это может быть плохо для будущего наследника. В тот же миг Император с силой ударил по столу и одним движением смахнул всю посуду. Грохот золотых, серебряных и костяных чаш, разбивающихся о пол, болезненно и остро отозвался в ушах каждого присутствующего.