Фаворит императора

— Умоляю, позволь мне войти. — Никак нельзя. Если вы сделаете это, снова навлечёте на себя беду. Прошу вас, господин Чжинби, возвращайтесь. Сегодня Сан-сан снова пришёл к дворцу Сучхангун. Он стоял перед воротами Сучханмун уже больше часа. От резкого зимнего ветра лицо Сан-сана давно покраснело и онемело. — Мама, довольно, идёмте назад. Госпожа Хань-ванэй наверняка хорошо присматривает за ним. Придворные дамы дворца Миангун, включая Ён Чхэ, наперебой пытались его уговорить. Сан-сан шмыгал носом, а из его глаз градом катились слёзы. — Прошло уже три дня, но жар всё ещё не спадает. Я... я просто хочу подержать его за руку. — Если Император решит отправить его в отдалённый дворец для лечения, что тогда? Прошу вас, господин. Разве вы вчера не получили достаточно суровый выговор? Корь считалась обычной болезнью, с которой каждый мог столться раз в жизни, но немало было и тех, кто не справлялся и умирал. Особенно низки были шансы на выживание у младенцев. В истории правления Императора Ёнхви уже были случаи, когда несколько принцев и принцесс уходили в мир иной, не дожив и до ста дней. К счастью, Император сам переболел корью в детстве, поэтому Ган избежал изгнания в дальний дворец, однако Сан-сан никогда не болел этой заразой. Учитывая, что он почти всю жизнь провёл взаперти в четырёх стенах, это было закономерно. Узнав диагноз Гана, Император немедленно закрыл дворец Сучхангун. Даже лекарю было велено поселиться внутри, чтобы никто не мог входить или выходить. — Вы должны думать и о ребёнке в вашем чреве. Господин, пора возвращаться в свои покои, хорошо? Ребёнок. Сан-сан неосознанно накрыл ладонью свой выпуклый живот. — Поздравляю тебя с беременностью, госпожа. — Спасибо, брат. Отрывок из не столь далёкого прошлого промелькнул перед его глазами. Лицо младшей сестки, которая нежно улыбалась и поглаживала свой едва округлившийся живот, стояло перед ним как наяву. Сан-сан посмотрел на себя. Плоть от плоти мужа его покойной сестры теперь росла внутри него самого. Подобно тому как Санволь родила Гана после ночей с Императором, он тоже родит Первенца. Не зная стыда, он думал о прошлом. — Наша Санволь в детстве часто мучилась от лихорадки. — Ган похож на неё, поэтому тоже так страдает. Он не до конца понимал, насколько опасна корь. Он лишь помнил одно. — В такие моменты мы ложились вместе, крепко держась за руки, и за день-два всё проходило... Но Санволь больше не было. Будь она здесь, разве Ган заболел бы? Сан-сан обливался слезами, тупо глядя на свой живот. Ему пришла в голову мысль, что ребёнок отнимает место Гана точно так же, как сам Сан-сан занял место сестры. Император не просто каждое утро и вечер ласкал его живот. В постели он часто заходил так далеко, что касался пальцами самого входа в утробу. Сан-сан на мгновение закрыл глаза. В темноте он видел Санволь и Гана. За их спинами он представил Императора. Они выглядели как идеальная семья. Им было хорошо вместе. А он и его нерождённый ребёнок совершенно не вписывались в эту картину. — Восьмой принц похож на господина Чжинби, он справится за пару дней. Возможно, уже завтра он будет совсем здоров, так что возвращайтесь и ждите. Хорошо? — Хорошо. Пойдём назад. Реальность, в которой он должен был оставить Гана ради собственного ребёнка, была для Сан-сана непосильной ношей. Но что он мог сделать? Снова открыв глаза, Сан-сан убрал руку с живота и кивнул. Перед тем как окончательно развернуться, он протянул руку и коснулся ворот Сучханмун. — Если Гану станет лучше, обязательно пошлите кого-нибудь сообщить мне. Обещаешь? — Да, господин. Будет исполнено. Из-за ворот донёсся голос евнуха. Сан-сан не мог заставить себя уйти сразу. Он медлил и, даже когда Ён Чхэ мягко потянула его за собой, постоянно оглядывался на ворота дворца. Холодно закрытые ворота Сучханмун так и не распахнулись перед ним. В ту ночь Император и Сан-сан рано отошли ко сну. Сан-сан снова обратился к государю с неизменной просьбой. — Прошу вас, это моё единственное желание. — Какой же ты глупец. Разве восьмой принц выздоровеет от того, что ты будешь рядом? Ты только сам подхватишь заразу. А как же ребёнок? Ты вообще думаешь о том, что скоро станешь матерью? Меня уже тошнит от этого. Почему ты никак не хочешь меня услышать? После этого Сан-сан замолчал и лишь тихонько плакал. Император уложил его на ложе и снова предавался страсти в одиночку, словно безумный. Даже после того как государь закончил изнурять его, Сан-сан не заснул. Он лежал с открытыми глазами, скрываясь от объятий спящего Императора, и охранял темноту. Он хотел защитить Гана хотя бы издалека, чтобы никто не смог забрать его. Ночь была долгой и изматывающей. Утро никак не наступало, терзая его душу. Сан-сан не смыкал глаз, словно верил, что с первыми лучами солнца придут долгожданные вести. Он даже не чувствовал усталости. И вот, наконец, сквозь бумажные окна начал пробиваться тусклый свет. Вскоре послышалось щебетание птиц. Наступало утро в императорском дворце, которого он так ждал. Это был сотый день с рождения Гана. Рубашка, над которой он так трудился, чтобы надеть на племянника в этот день, осталась незавершённой из-за случившегося. Но если бы Ган выздоровел, никакие рубашки не имели бы значения. Само присутствие Гана сделало бы этот праздник великим. Он планировал накрыть стол для долголетия с множеством яств, украсить его драгоценностями, полученными от Императора, и вместе с ребёнком поклониться в сторону храма, где покоилась Санволь. Сан-сан хотел показать его сестре. Пусть он был всего лишь братом, который всю жизнь просидел дома, он хотел поклясться небу, что вырастит этого ребёнка, ради которого она отдала жизнь. Он хотел обещать, что станет опорой для её сына, как она когда-то была опорой для него. Он так нелепо упустил момент её ухода, что даже не успел дать обещание, поэтому хотел сделать это в сотый день жизни её сына. У Сан-сана было хорошее предчувствие. Казалось, как только рассветёт полностью, из дворца пришлют человека. Он даже надеялся, что Ган вернётся в Миангун. Он прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. От избытка ожиданий его била дрожь, а на глаза наворачивались слёзы. В этот момент... Тишину раннего утра нарушил топот множества ног. Кто-то поспешно приближался к спальне. У Сан-сана ёкнуло сердце. Не осознавая, что делает, он схватил Императора за плечо и встряхнул. — М-м-м. Он ещё сильнее затряс государя, ворочавшегося во сне. — Ты уже проснулся? Губы открывшего глаза Императора изогнулись в довольной улыбке. Он не рассердился на дерзкую руку, посмевшую его разбудить, а лишь рассмеялся и притянул Сан-сана к себе. — Ва... Ваше Величество, там снаружи... — Ваше Величество. Это ваш раб. У меня есть срочное донесение, позволите ли войти? Голос евнуха Хана донёсся из соседней комнаты. Было ещё слишком рано для визитов. Император, не придавая этому значения, поцеловал Сан-сана в щёку и ответил: — Говори оттуда. — Простите мою дерзость, но восьмой принц только что скончался. 8. Вечная разлука Двадцатый год правления Юнхви, двадцать первый день месяца плодов (열매달 스물하루, yeol-mae-dal seumul-haru — 21 декабря). Это был суровый зимний день, когда бушевала метель. Восьмой принц Ли Ган, скончавшийся семнадцатого числа, покинул дворец в нефритовом гробу. Говорили, что его похоронят вместе с Санволь в том же храме. Император посмертно даровал Ли Гану, прожившему всего сто дней, титул великого князя чинвана и велел провести похороны по высшему разряду, выделив огромную сумму денег. В различных храмах один за другим проводились обряды за упокой души принца. Однако, как и в случае с сестрой, Сан-сану не позволили присутствовать на похоронах. К старой причине добавилась новая: опасение, что он может заразиться корью. Сам Император также не показался на церемонии. Таковы были законы. В государстве Ха не считалось величайшим проявлением сыновней почтительности, если ребёнок умирал раньше родителей, поэтому в таких случаях похороны часто вовсе не проводились. В отличие от случая с сестрой, Сан-сан молча заперся в своих покоях. Он не умолял разрешить ему присутствовать на церемонии и не просил позволения хотя бы издалека взглянуть на уходящий гроб. Из-за этого Императору было ещё больше не по себе, и в течение нескольких дней, пока шли похороны, он не посещал Миангун. Он ждал, пока Сан-сан придёт в себя. Спустя пять дней государь наконец переступил порог ворот Мианмун. Ён Чхэ, заранее получившая весть, поспешно подошла к нему и последовала сзади. — Как он? — Простите эту рабу, но он только что уснул. Последние несколько дней он почти всё время спит, а когда бодрствует, лишь безучастно смотрит вдаль на горы. — А еда? — Ест мало, но совсем от пищи не отказывается. Мы боялись, что давление сделает только хуже, поэтому не заставляли насильно. Прошу простить мою вину. Выслушав отчёт, Император больше ничего не спрашивал. По крайней мере, не было никаких буйств, и ситуация выглядела лучше, чем он опасался. Раз он не морил себя голодом до изнеможения, значит, всё поправимо. Государь старался думать о хорошем и направился к спальне, где спал Сан-сан. Прошло долгих пять дней. Почувствовав знакомый аромат Сан-сана уже у самых ворот, Император осознал, насколько мучительным было его воздержание. Ему стало легче. Головная боль, мучившая его, жгучая жажда и сумасшедшее беспокойство мгновенно испарились, а тело наполнилось лёгкостью. В то же время он ощутил приятное трепетание сердца и тепло, медленно разливающееся внизу живота. Сначала нужно просто обнять его и вдоволь надышаться его запахом. С этой мыслью Император ускорил шаг.