Фаворит императора

Император, глядя на рыдающего Сан-сана, словно для того настал конец света, глубоко нахмурился. Запах наложника, пропитанный бушующим горем, заставлял сердце Императора тяжелеть. Ему было жаль Сан-сана. Состояние юноши заботило его куда больше, чем смерть нерождённого плода. Поэтому он не стал дальше допытываться, почему тот не смог полюбить ребёнка, а лишь молча обнимал его, стараясь утешить. — Тш-ш. Всё хорошо. Я любил его и за тебя тоже, так что довольно. Забудь об этом, ладно? Он осыпал его лицо поцелуями, прижимая к себе, но от этого Сан-сану становилось лишь только мучительнее. Всхлипы не утихали, становясь всё громче, пока наконец не прозвучно: — Хы-ып, а-ах, я... я хочу умереть. Эти слова вырвались невольно, тихим, едва различимым за надрывным плачем голосом. Однако Император, чьи губы были у самого лица наложника, услышал их отчётливо. Лицо Императора мгновенно заледенело. — Что ты сейчас сказал? Сан-сан испуганно икнул и прикрыл рот обеими ладонями. Он сам не осознавал, что носит такие мысли в сердце. — Ты смеешь в моём присутствии нести подобную чушь? — Хы-ып, а-а! Император, не в силах сдержать гнев, схватил Сан-сана за подбородок и с силой вжал его затылком в постель. Наложник болезненно застонал. — Я проявлял терпение, жалея твоё жалкое положение, раз за разом прощал тебя, но твоей дерзости нет конца. — ...Хы-ы, а-ах. — Ты — мой гуйби. Ты принадлежишь мне. Твоя жизнь не принадлежит тебе, так как же ты смеешь, ничтожный, не знающий своего места, как ты смеешь! Ярость Императора не утихала, напротив, она разгоралась всё сильнее, превращаясь в неуправляемое пламя. Вероятно, это был инстинктивный страх потери, но Сан-сан не мог этого знать. Он лишь продолжал плакать, пытаясь проглотить боль и обиду. — Что ж. Раз ты так хочешь последовать за мёртвым ребёнком, я просто сделаю так, что он снова у тебя будет. — ...Хы-ы, н-нет, не надо... — Я и так собирался в скором времени снова даровать тебе своё семя. Ты — мой наложник, и твой долг — рожать императорских наследников. Я ждал, пока ты окрепнешь, но, видимо, в этом больше нет нужды. Этой ночью ты примешь всю моё драконье семя до последней капли. Я не позволю твоему животу пустовать ни дня. Десять, двадцать детей — ты будешь носить их до самой смерти. Последовавшее было ужасающим. Император ударил по щеке кричащего от ужаса Сан-сана и грубо развёл его худые бёдра. Всего через десять дней после выкидыша, под предлогом исполнения долга, Сан-сан снова подвергся насилию со стороны Императора. — А! А-ах! Ы-ыт! Отчаянные стоны Сан-сана разносились по покоям. Лекарь До, примчавшийся по зову слуг, готов был принять любую казнь, лишь бы остановить это: он вошёл в спальню и молил о пощаде, но всё было тщетно. Принудительный акт близости продолжался до самого конца. — Посмей ещё раз заикнуться о смерти. Тогда умрут не только твои отец и мать, но и вся твоя родня. Думаешь, я оставлю их в живых? Излившись в Сан-сана, Император оттолкнул его изломанное тело и поднялся. Словно этого было мало, он схватил стоявшую у кровати декоративную вазу и вдребезги разбил её о пол. Пока Император пребывал в таком неистовстве, слуги не смели даже приблизиться к своему господину, лежавшему замертво. — Ваше Величество, молю о милосердии. С момента выкидыша прошло всего десять дней. Я крайне обеспокоен его состоянием, позвольте мне осмотреть господина. Прошу вас, прислушайтесь к голосу верного слуги. Только лекарь До, не способный поступиться совестью врача, осмелился выступить вперёд с просьбой. Император, помолчав некоторое время, холодно произнёс: — Подойди и проверь по пульсу, произошло ли зачатие. Если нет, немедленно отправляйся в императорскую аптеку и приготовь самое сильное средство для зачатия, чтобы подавать его наложнице утром и вечером. С этого дня я возобновляю еженощные посещения его покоев. Чем скорее он понесёт, тем лучше, так что приложи все усилия. Бросив эти громоподобные слова, Император покинул дворец Миангун, даже не взглянув на Сан-сана. У лекаря До не было времени на оцепенение: он бросился к постели, чтобы оценить состояние юноши. Несмотря на грозное обещание вернуться вечером, Император так и не пришёл к Сан-сану. В глубине души он в какой-то мере сожалел о содеянном, понимая, что сорвался на него в порыве гнева. — Как состояние наложницы? — спросил Император у евнуха Хана, в одиночестве попивая вино. — Говорят, он спит весь день, Император. — Хм... — Служанка Ён Чхэ просит наказать её: она призналась, что была вынуждена сама сцедить молоко господина, так как он страдал от сильных болей. Услышав это, Император поморщился. Желание, чтобы никто не смел прикасаться к груди Сан-сана, было настолько сильным, что чувство вины за своё отсутствие только возросло. — Так не пойдёт. Я должен отправиться в Миангун. Была уже глубокая ночь. Евнух Хан, который прежде всегда безмолвно следовал приказам, на этот раз решился высказать своё мнение. — Ваше Величество. Прошу прощения за дерзость, но не лучше ли сегодня оставить господина одного, чтобы он мог прийти в себя? Дальнейшее давление не принесёт ничего хорошего. Пожалуйста, примите во внимание его разбитое сердце. Это слова вашего преданного раба. Император не мог не признать правоту этих слов. Он и сам опасался, что Сан-сан может окончательно замкнуться в себе, поэтому нехотя кивнул. Встреча этой ночью могла лишь спровоцировать новую вспышку гнева. Он вспомнил, каким видел Сан-сана в последний раз: его грудь была покрыта следами зубов, а утроба, ещё не оправившаяся после выкидыша, было истерзано его грубостью. А маленькое лицо? Оно опухло от удара по щеке. С тяжёлым сердцем Император осушал одну чашу крепкого вина за другой. Он лишь хотел, чтобы эта ночь поскорее закончилась. К несчастью, очень скоро он узнает самым болезненным образом, насколько роковой была его сегодняшняя ошибка. В ту ночь, воспользовавшись предрассветным часом, когда все спали, Сан-сан в одиночестве направился к дворцу Ённёнгун. Путь к дворцу, который был опечатан более четырёх месяцев назад, казался зловещим и бесконечно одиноким. Поскольку Император не пришёл, огни в Миангуне погасли рано. Слуги, которые в последнее время из-за постоянных визитов Императора и его гнева не имели ни минуты покоя, поспешили лечь спать, едва убедившись, что их господин уснул. Все они были на пределе сил: ежедневные приёмы Императора, его вспышки ярости и безумие самого господина Сан-сана измотали их до крайности. Поэтому никто не заметил, как в тишине ночи тяжёлые ворота Миангуна скрипнули, выпуская одинокую фигуру. Сан-сан шёл по темноте тихими шагами. На первый взгляд казалось, что он бредёт бесцельно, иногда возвращаясь назад, но на самом деле у него была чёткая цель. То ли привычка проводить ночи без сна, глядя в пустоту, обострила его зрение, то ли он просто хорошо видел в темноте, но юноша уверенно двигался вперед, полагаясь лишь на тусклый свет луны. Его нынешний дворец Миангун находился в Западных покоях, а дворец Санволь — Ённёнгун — в Восточных. Расстояние было приличным. Однако Сан-сан, который уже несколько раз тайно приходил к этим воротам после их закрытия, чтобы просто постоять рядом, по памяти нащупал путь. Наконец его взгляду открылось высокое дерево с обнажёнными ветвями, перевешивающимися через стену. «Если пойдёшь обратно той же дорогой, увидишь грушевое дерево. Заметил его, когда входил? Я усердно ухаживала за ним, чтобы порадовать тебя, братец». Это было грушевое дерево Воль-и. Когда-то его ветви были усыпаны цветами, словно живым пологом. В свой первый приход во дворец Сан-сан сидел под ним и ел сладости, приготовленные сестрой. Это был Ённёнгун. Сан-сан осторожно толкнул ворота, которые никто не охранял. Раздался долгий, леденящий душу скрип, но в такой час никто из соседних дворцов не вышел проверить источник звука. Пыль, опавшие листья, а поверх них слой снега. Ённёнгун встретил его запустением, превратившись всего за пяти месяцев в подобие руин. Пройдя через внутренние ворота, Сан-сан остановился перед главным павильоном, где жила Санволь. Неизвестно, о чём он думал, но долгое время он просто смотрел на него печальными глазами. Затем он повернул в сторону восточного крыла, где раньше располагались его собственные комнаты. В восточном крыле, которого давно не касалась рука человека, было холодно как в леднике. Сан-сан, одетый лишь в тонкие нижние одежды без накидки, наконец почувствовал холод и обхватил себя руками, растирая плечи. С каждым его выдохом в морозном воздухе расплывалось белое облачко пара.