Фаворит императора

Сан-сан, ответивший по инерции, недоуменно склонил голову набок. Он подумал, что этот человек ведет себя крайне подозрительно: с чего бы ему величать себя «Мы» (Обращение императора)? Император, глядя на это недоумение, лишь подумал, какой же тот полудурок, и легонько щелкнул юношу по кончику аккуратного носа. — В этот раз не забудь. Сан-сан снова лишь склонил голову. Слушая непонятные речи незнакомца, он на мгновение даже забыл о том, в какой ужасной ситуации находится. Но стоило ему разомкнуть губы, чтобы что-то спросить... Силы в мгновение ока покинули его тело, и веки тяжело сомкнулись. Наступила непроглядная тьма. Гвардеец, поймав взгляд Императора, незаметно приблизился и нажал на точку сухёль (suhyeol — точка на теле, нажатие на которую вызывает мгновенный сон). — Куда прикажете направиться? — спросил один из гвардейцев, склонившись в глубоком поклоне. Император поудобнее перехватил обмякшее тело Сан-сана и на мгновение заколебался. Приготовления к тому, чтобы ввести Сан-сана во дворец в качестве умина, ещё не были завершены. Однако снова выпустить из объятий того, кого он наконец обрёл, было выше его сил. — В императорский дворец, — приказал государь. В конце концов он решил отбросить все первоначальные планы и просто забрать Сан-сана с собой. В нос ударил затхлый, зловонный запах. Сан-сан резко отвернул голову и забился в конвульсиях, но как ни старался, не мог вырваться. Рот, источающий жуткое зловоние, касался разных частей его тела. Сморщенные губы, словно младенец, сосали его сосок, а язык с такой силой ввинчивался в пупок, будто хотел проткнуть его насквозь. Что это? Почему это происходит? За что? «Нет, нет, нет!» Сан-сан продолжал брыкаться и рыдать во сне. В какой-то момент запах старика, от которого хотелось отрезать собственный нос, сменился густым ароматом свежей крови. Горячая, липкая кровь целым ушатом выплеснулась ему на лицо. Она была чёрной и мутной. Он сидел, с ног до головы покрытый этой жижей, а неподалеку лежала голова старика, которая плотоядно облизывалась, глядя на него. — А-а-а-а-а! Сан-сан вскрикнул и снова лишился чувств. — Ха-а, ха-а... Он определенно упал в обморок, но вместо темноты открыл глаза. Яркий свет пробивался сквозь бумагу на окнах, заливая комнату сиянием. От внезапного солнечного удара Сан-сан сильно зажмурился. — Молодой господин, вы проснулись? Незнакомая женщина ласково улыбалась ему. Сан-сан захлопал глазами и только тогда огляделся. Это было незнакомое место. И к тому же, самое роскошное из всех, что он видел в своей жизни. Испугавшись, он поджал под себя колени прямо на постели. — Х-ханга (항아, Hang-a — лунная фея)? — вырвалось у него. Он не знал, где находится, но это место было точь-в-точь как те небесные чертоги, где живут небожители. А женщина перед ним была прекрасна, словно богиня. Неудивительно, что Сан-сан сдуру принял ее за лунную фею. — Ваша покорная слуга — старшая придворная дама Кван Мён-ок, которой поручено заботиться о вас. Можете звать меня просто дама Кван или Мён-ок. Кван Мён-ок в этом году исполнилось пятьдесят лет. Она была бывшей кормилицей Императора и сохранила красоту, в которую трудно было поверить, учитывая её возраст. Ее кожа, белая как нефрит, все ещё была упругой, а талия и грудь оставались такими же обольстительными, как у юных дев. Говорили, что до сих пор находились чиновники, желавшие взять её в жены. Обычно придворные дамы, достигнув определённого возраста, покидали дворец, выходя замуж за тех, кого им подберёт начальство. Чем влиятельнее был покровитель, тем в более знатную семью выдавали девушку, поэтому многие служанки, оставив надежду на милость императора, лишь ждали дня свадьбы. Мён-ок же осталась во дворце по собственному желанию. В таких случаях причин могло быть несколько. Во-первых, если дама получила «милость» (переспала с императором), но не удостоилась титула наложницы. Во-вторых, если она была доверенным лицом господина и решила разделить с ним судьбу. В-третьих, если ее покровитель не имел достаточно власти, чтобы устроить ее брак. К Мён-ок подходили сразу первая и вторая причины. В семнадцать лет она стала одной из кормилиц нынешнего императора Ёнхви и оберегала его с младенчества. Позже, по приказу покойного императора, когда ей было за тридцать, она стала его сачхим (사침, sachim — придворная дама, ответственная за сексуальное воспитание принца) и его первой женщиной. Разумеется, сам Император этого совершенно не помнил. Прошло слишком много времени, да и воспринимал он это не как первый опыт, а как часть обязательного обучения. Для Мён-ок это тоже не было чем-то из ряда вон выходящим, ведь позже она обучала и других принцев. Она крутила романы со многими братьями Императора, но в итоге предпочла остаться во дворце, не принимая титула наложницы. Так прошли годы. Когда её перевели с должности главной дамы во дворце Кончхонгун в Миангун, по дворцу поползли слухи о понижении. Но Мён-ок было плевать. Об этом её попросил лично Император. «Научи его всему как следует. В нужное время он станет Императрицей». Намек государя означал, что эта игра стоит свеч. — Придворная дама?.. А г-где это я? Мён-ок снова ласково улыбнулась юноше, чей голос дрожал от тревоги. — В сердце империи Великой Ха, в императорском дворце. Вы находитесь в Миангуне. Раньше здесь жила покойная Императрица, и дворец долго пустовал, пока, наконец, не обрел нового хозяина. Ваша покорная слуга сделает все возможное, чтобы ваше пребывание здесь было комфортным. Мён-ок постаралась выразиться как можно проще, намекая, что теперь он хозяин этого места, но Сан-сан не понял. Он просто оцепенел от одной мысли, что попал в императорский дворец. «И-императорский дворец!» О таком он не мог и мечтать. Сан-сан непроизвольно начал теребить гладкое золотое одеяло, на котором сидел, и растерянно озирался по сторонам, не зная, на чем остановить взгляд. «Я — десятый сын великого императора Сончжо, меня зовут И Хондчжо. А как твоё имя?» Значит, тот человек действительно был Императором. Тем самым Императором, который недавно отверг Воль-и. — П-послушайте, госпожа Кван. Простите за наглость, но могу ли я забрать с собой остатки еды? — Не называйте меня «госпожой». Вы должны обращаться ко мне свысока, молодой господин. И если захотите чего-то, просто скажите. Я прикажу накрыть новый стол. — А, нет, не в этом дело... Э-этого вполне достаточно. Дайте мне просто какой-нибудь свёрток, я сам всё соберу... — И куда же вы собираетесь нести эти свертки? — ...Домой хочу отнести. Это возможно? Сан-сан, сидевший на постели и обхвативший колени, положил на них подбородок, вспоминая этот разговор. Увидев стол, ломившийся от яств, он начал есть, забыв обо всем, но внезапно вспомнил о Воль-и, оставшейся дома. Его накрыло чувство вины за то, что он ест такую вкуснятину в одиночку. Поэтому он и спросил про остатки. Мён-ок, которая поначалу выглядела озадаченной, вдруг резко упала перед ним на колени и склонила голову до пола. И вот что она сказала: — Молодой господин. Больше никогда не произносите таких слов. Ваша слуга тогда погибнет. Прошу, сжальтесь надо мной, проявите милосердие. — Что? Почему? — Вы больше не можете вернуться в свой дом. Отныне считайте этот дворец, Миангун, своим домом. — Почему? Почему я не могу пойти домой? Мне н-нужно... Воль-и ждет меня. Я ушёл, даже ничего не сказав... И о-отец тоже будет волноваться... Сан-сан, всхлипывая, пытался объяснить ситуацию. Но в ответ слышал лишь одно: уйти нельзя. Он не понимал, почему, и от этого страха и бессилия разрыдался в голос. Каким бы прекрасным ни было это место, сколько бы вкусной еды здесь ни давали, он не хотел здесь оставаться, если больше никогда не увидит свою сестру. Сан-сан не мог перестать плакать. Тогда Мён-ок внезапно вцепилась в его штанину и начала молить: — За что вы так со мной? Если я в чем-то виновата, лучше накажите меня. Если вы продолжите твердить о возвращении домой, меня казнят. Господин, прошу, пожалейте меня, сохраните мне жизнь. Мён-ок, у которой были романы почти со всеми братьями Императора, на самом деле была настоящей кумихо девятихвостой лисицей, съевшей на своем веку не одну тысячу мужчин. Обвести вокруг пальца наивного юношу в угоду воле Императора было для нее парой пустяков. Видя, как Мён-ок вцепилась в его ноги и плачет, Сан-сан больше не мог рыдать сам. Ему не оставалось ничего другого, как отступить. He свернулся калачиком на постели. Глядя в пространство пустым взглядом, он перебирал в памяти этот бесконечно долгий день. Слезы сами собой наворачивались на глаза, а с губ то и дело слетало имя Санволь. Тем временем ночь медленно вступала в свои права. Должно быть, он забылся тревожным сном. Почувствовав чье-то присутствие, Сан-сан вздрогнул и резко проснулся. — Хорошо ли тебе здесь игралось? — раздался в темноте низкий, густой голос.