Фаворит императора

Ли Юн любил свою родную мать. Несмотря на то что её объятия были куда теснее и скромнее, чем у сурового и далёкого отца-Императора, он любил свою тёплую и светлую мать больше всех на свете. От одного звука её жизнерадостного смеха ему становилось легко на душе. Именно поэтому он не винил её. Он стиснул зубы так, что на челюстях проступили желваки. Словно по инерции, он вновь вспомнил тот незабываемый день. — Хотя бы раз, прошу тебя, позволь мне увидеть бин. Умоляю. В год, когда Юню исполнилось семь лет, его мать Мёнбин была лишена титула и заточена в Холодный дворец. Причиной послужило то, что её уличили в прелюбодеянии с одним из послов её родной страны. Поскольку она родила принца, ей удалось избежать казни через расчленение, однако до конца своих дней она была обречена не покидать стен Холодного дворца. Для Юна это было невыносимо. Маленький Юн ещё не умел рассчитывать последствия. Он был храбр и в то же время безрассуден. Однажды, не в силах больше терпеть тоску по матери, он без разрешения отца бросился к Холодному дворцу. Он звал её во весь голос, пытаясь прорваться внутрь, но евнухи и не думали его впускать. Юн отчаянно сопротивлялся, вырывался, пока в конце концов не рухнул на землю, заходясь в рыданиях. Горький плач маленького принца разносился далеко за стены дворца. Изнутри тоже послышались приглушённые всхлипы. В тот день Юн просидел перед Холодному дворцом несколько дагёнов, плача без остановки. Весть об этом дошла до Императора, но тот так и не дал позволения на встречу. Лишь когда все слёзы выплакались и глаза окончательно высохли, Юнь покинул порог Холодного дворца. Спустя десять дней его мать, выбравшая голодную смерть, наконец покинула Холодный дворец, завернутая в соломенную циновку. Сказали, что её тело бросили где-то на заднем склоне горы. Юн не пытался забрать останки. И дело было не только в его малом возрасте. В стране его матери существовал обычай воздушного погребения(сжигание в прах). Он хотел, чтобы ветер стал ей одеялом, и она смогла свободно улететь на свою родину. В то время среди дворцовых слуг ходили слухи, что она была беременна, но они быстро поутихли. Ведь в гареме, even without her story, никогда не бывало спокойных дней. — Беременность, значит... Юн снова поднял чашку и допил остатки чая. Вытирая тыльной стороной ладони влажные губы, он холодно усмехнулся. — Пожалуй, в ближайшее время мне стоит навестить бабушку-императрицу. Единственное крошечное семя, которое он мог бы считать настоящим братом, исчезло, так и не успев вырасти в утробе и увидеть свет. Так почему бы и ему теперь не пойти на всё? Брат ему больше был не нужен. До подачи ужина оставалось совсем немного времени, а Сан-сан уже обливался слезами. В последнее время у него и так было немало поводов для огорчения. Во-первых, сразу после известия о зачатии были полностью прекращены занятия с Ём Ёном. Причиной назвали то, что долгое сидение в одной позе вредно для императорского малыша в утробе. Это было официальное оправдание. На самом же деле, раз уж занятия затевались лишь для того, чтобы Сан-сан проникся обожанием к государю, у Императора больше не было причин оставлять юношу наедине с посторонним мужчиной. О возвращении к урокам после родов не могло быть и речи. Однако, видя, как сильно Сан-сан расстроился и даже расплакался, Император туманно пообещал вернуться к этому вопросу в будущем. Во-вторых, был издан указ, запрещающий вход во дворец Миангун. Отныне, за исключением обитателей дворца и доверенных лиц Императора, входить туда не позволялось. Это коснулось и Сольгу из дворца Чаннаккун. Сан-сан умолял: «Как можно запретить маленькому щенку приходить по привычке?», но удивительным образом после указа Сольгу больше ни разу не забредал в Миангун. Однажды Сан-сан, где-то услышав об этом, с воодушевлением спросил Императора, можно ли пригласить во дворец родственников в связи с беременностью. Но в ответ получил лишь холодное: «Нельзя, пока не наступит период стабильности». После этого он несколько дней ходил с поникшими плечами. Тогда Император велел ему просить всё, что тот пожелает. Сказал, что даст что угодно. У Сан-сана не было желаний. Он никогда ничем не владел, поэтому ему даже в голову не приходило чего-то хотеть. Однако Император настойчиво, почти принудительно, раз за разом требовал ответа. И Сан-сан невольно вымолвил: — ...Я скучаю по Сольгу. Это стало проблемой. На следующий день Сан-сан расплылся в улыбке, увидев Сольгу, которого принёс в корзине евнух Со. Он-то думал, что Император разрешил щенку приходить в гости. Но почему-то из дворца Чаннаккун за ним никто не являлся. Сан-сан спросил Мён-ок, почему никто не забирает Сольгу. И добавил: если дело в запрете на вход, не должен ли евнух Со отнести его обратно? Мён-ок сокрушённо покачала головой. — Молодой господин, теперь Сольгу ваш пёс. — Что? — Так велел Его Величество. Прошу вас, не подавайте виду и просто покажите, как вы рады. Вы должны. Мён-ок давала советы, стоя на коленях. Она всегда делала так, когда объясняла Сан-сану правила, которые ни в коем случае нельзя нарушать. — В поднебесной нет никого, кто мог бы дерзнуть отказаться от дара Императора. Я понимаю, что у вас на душе, но раз уж так вышло, ничего не поделать. Но как же так? Сан-сан отчётливо помнил, как сиял седьмой принц Ли Мо, когда обнимал Сольгу. Его улыбка, так похожая на улыбку Императора, врезалась в память. У ребёнка просто отобрали собаку. Сан-сану не нужно было видеть седьмого принца, чтобы представить, как тот сейчас плачет. С того дня, как он самовольно покинул дворец, Сан-сан старался вести себя крайне осторожно, чтобы не подставить слуг Миангуна, включая Мён-ок. Но в этот раз он не мог последовать её совету. Когда Император прибыл в Миангун к ужину, он нахмурился, увидев Сан-сана, роняющего слёзы. Это зрелище напомнило ему о прошлом. Со времён их первой ночи он не видел юношу в таком состоянии, и это мгновенно испортило ему настроение. «Что за слёзы? Кто посмел тебя обидеть?» — спросил Император, притягивая Сан-сана к себе на колени. Сан-сан, чьё лицо Император приподнял за подбородок, переводил взгляд с государя на Мён-ок, которая отчаянно подавала ему знаки. Наконец он решился и накрыл ладонями руки Императора. — Ваше Величество. Пожалуйста... нельзя ли вернуть Сольгу принцу? С этими словами по его щекам снова покатились крупные слёзы. Он никогда в жизни не отнимал чужого, а тут речь шла не о вещи, а о живом существе. Он чувствовал такую вину, словно украл у ребёнка дитя. — Принц будет очень го-горевать. Ваше Величество, прошу вас... — Неприятно это слышать. По-твоему, я что-то отнял у Мо? Глаза Сан-сана округлились от испуга. Его влажные, слипшиеся ресницы лишь подчёркивай его хрупкость. Этому лицу очень шли слёзы. Вернее, это было лицо, которое хотелось доводить до слёз. Но Император не планировал расстраивать его сейчас. — Всё в этом дворце принадлежит мне. Есть ли кто-то, кто с этим не согласен? Он сделал это, чтобы увидеть улыбку. Император не скрывал своего раздражения. Когда он закончил фразу, его взгляд похолодел, и он обвёл взглядом присутствующих. Все слуги во главе с Мён-ок тут же пали ниц. — Это исключено, Ваше Величество! Как могли мы помыслить о подобной измене? Это вина рабов, что не смогли должным образом позаботиться о молодом господине. Молим о прощении! Мён-ок, мысленно вздыхая, прижалась к полу. Она знала, что этим кончится, но когда над слугами Миангуна нависла реальная угроза наказания, Сан-сан в панике затряс руку Императора. — Си-симнан! Я... я не то имел в виду, хнык, то есть... — Всё во дворце — моё. И то, что кто-то чем-то владеет лишь плод моей милости, временное позволение. Я пожелал этого, значит, Сольгу твой. Понял, Сан-а? Сегодняшний Император казался Сан-сану чужим. Но из-за коленопреклонённых слуг он больше не смел просить. В итоге ему пришлось лишь всхлипнуть и кивнуть. — Вот и умница. Император нежно вытер слёзы с щёк Сан-сана. А затем, словно любуясь им, поцеловал в щеку. — Теперь улыбнись. Как обычно, ладно?