Фаворит императора

Дело было вовсе не в сыновней любви, которой она когда-то пылала к отцу. За последние несколько месяцев Санволь окончательно вытравила из своего сердца всякую привязанность к родителям. Этой нежности изначально оставалось так мало, что расставание с ней не потребовало от девушки больших усилий. Напротив, теперь она even не понимала, ради чего прежде так отчаянно изводила себя, стремясь любой ценой угодить им и не навлечь на себя их гнев. Похоже, всему виной были годы нескончаемого угнетения и полная материальная зависимость. Но стоило её старшему брату, вечно обременявшему её чувством долга, встретить своего человека и покинуть родные стены, а ей самой обрести собственную судьбу, как весь мир вокруг преобразился. Ей казалось, будто у неё наконец-то открылись глаза. Раз уж отца отправили в ссылку, она до последнего надеялась, что он никогда оттуда не вернётся. Санволь сама поражалась собственной холодности и черствости. Однако, в отрыве от этих чувств, её не переставал мучить один важный вопрос. Сколько людей во всём мире способны причинить вред родителям того, кого они по-настоящему любят? Разумеется, если эта любовь истинна. В системе ценностей Санволь подобное было попросту немыслимо. Тот же Чон-ван, когда только что сообщал ей это известие, выглядел так, будто сам был кругом виноват. Ему явно было невыносимо больно даже произносить эти слова. «Действительно ли я могу вот так всё бросить и уйти? Не окажется ли так, что, спасая собственную шкуру, я малодушно закрываю глаза на брата, который добровольно шагает прямо в огненное пекло?» Санволь бесчисленное множество раз задавала себе этот вопрос, но так и не находила ответа. Пытаться бежать вместе с братом, который к тому же носил во чреве дитя Императора, означало усложнить их замысел в стократ. Но и дожидаться рождения младенца они не могли: тогда ей волей-неволей пришлось бы надеть корону императрицы. Действительно ли она решила оставить брата лишь потому, что тот назвал себя счастливым? Или же она просто судорожно цепляется за это оправдание, поскольку побег для неё сейчас превыше всего? Ответа не было. Санволь с головой погрузилась в воду, позволяя тёплой влаге полностью скрыть её лицо. Она упрямо не выныривала назад, даже когда от нехватки воздуха её лицо начало багроветь. Девушка терпела до последнего, дожидаясь, пока мысли в голове наконец-то придут в порядок. Спустя некоторое время на гладкой поверхности воды забурлили редкие пузыри. И лишь когда утекло ещё немного времени... — Пха-ха! Наконец Санволь с шумным, судорожным вдохом вынырнула на поверхность. Оказавшись в крайней, пограничной ситуации, человек всегда лицом к лицу сталкивается со своими истинными намерениями, о которых прежде мог и не подозревать. Нет, она не сможет и дальше притворяться, будто ничего не знает. Иначе чем она будет отличаться от собственной матери? Как бы то ни было, для начала нужно сообщить брату о кончине отца. А выслушав его волю и узнав, чего хочет он сам, можно будет принимать окончательное решение. Ничего не поделаешь. Пусть брат и был старше её на целых три года, для неё он всё ещё оставался беспомощным ребёнком, которого опасно одного отпускать к воде. Если она бросит его сейчас, а потом случится непоправимое, она до конца своих дней будет чахнуть от горького сожаления. Сан-сан, который так и не сумел догнать сестру, оставил эти попытки и вернулся прямиком во дворец Миангун, так и не дойдя до Императорского сада. Из-за того что он шёл слишком быстро и не щадил сил, у него внезапно сильно потянуло низ живота. Заметив, что мужской фаворит бледнеет от боли и покрывается холодной испариной, Мён-ок поспешно уложила его в постель и немедля призвала лекаря До Чжин Гёма. Весть об этом долетела и до дворца Кончхонгун, где Император как раз заслушивал утренние доклады, так что государь тут же бросил дела и поспешил в Миангун. Сан-сан сгорал от стыда из-за поднявшегося переполоха, однако, стоило правителю обнять его, окутав своим родным и успокаивающим теплом, как боль быстро отступила. Дождавшись, пока юноша незаметно для самого себя погрузится в глубокий сон, Император вернулся к государственным делам в Кончхонгун. Стоило Сан-сану захворать и пожаловаться на боли в животе, как настроение государя портилось на глазах. Евнух Хан вместе с остальными слугами, сопровождавшими правителя, без исключения затаили дыхание и, ловя каждый его взгляд, безмолвными тенями следовали за своим господином. Сан-сан, сам того не желая, перевернувший вверх дном оба дворца, тем временем мирно посапывал, увязая в глубоком, беспамятном сне. И вновь ему явилось сновидение. Теперь он уже отчётливо понимал: он опять погружается в кошмар. — Орабони, подойди сюда... Мне нужно... сказать тебе кое-что. Покоившаяся на ложе Санволь звала его едва слышным, совершенно охрипшим и сорванным голосом. Стоявшие подле неё служанки принялись подталкивать Сан-сана вперёд. Он приближался к ней, словно заворожённый, ведомый чужой волей, но каждую клеточку его тела пронзал леденящий ужас. Мертвенно-бледная кожа, на которой не было ни капли жизни, покрытые запёкшейся кровью губы, сильно опухшие кисти рук и белоснежное нижнее платье вместе с роскошным золотым одеялом, насквозь пропитанные багровой жижей. Ни разу в жизни ему не приходилось видеть столь яркой, столь пугающе обильной крови. «Нет, постойте... Неужели я вижу это впервые?» — Сан-сан в полном смятении замер перед ложем сестры. — ...Почему ты плачешь, орабони? Неужели он и правда плакал? Испугавшись, Сан-сан вскинул руку и принялся утирать мокрые щёки. Между тем Воль продолжала говорить какие-то странные, путаные вещи, которые он никак не мог взять в толк: — Мне была невыносима эта бездушная, холодная жизнь во дворце, но ещё больше... х-ха-а... ещё сильнее мне был ненавистен наш безжалостный, ледяной Император. — И зачем только я... зачем я умудрилась влюбиться в такого человека... Слушая её речи, Сан-сан без остановки тёр ладонями лицо, но слёзы и не думали высыхать. И вдруг весь мир перед его глазами в одно мгновение окрасился в траурный чёрный цвет. Он испуганно захлопал ресницами, и видение переменилось. На этот раз в опустевшей спальне не осталось ни души. Санволь лежала на постели в полном одиночестве, а вся нижняя половина её тела была залита багровой кровью. Ему казалось, что ещё секунду назад он стоял у самого изголовья, но теперь ложе сестры отодвинулось от него на недосягаемое расстояние. Только теперь до него начал доходить истинный смысл этого чувства, скопившегося в самой глубине его израненного сердца. Скорбное бесчестие и сокрушительный крах. «Вот, значит, для каких случаев люди используют эти слова», — подумал Сан-сан и, борясь с ощущением полнейшей нереальности происходящего, сделал шаг к сестре. Опустившись прямо на пропитанный кровью край постели, он протянул руку и нежно коснулся её холодной, безжизненной щеки: — Я же просил тебя немного подождать... В следующее мгновение силы разом покинули его, и Сан-сан навзничь рухнул назад, проваливаясь в пустоту. В тот же миг он пробудился от кошмара. Судя по всему, со времени его забытья утекло не так много часов, ведь солнце за окном ещё не успело окончательно зайти за горизонт. Сан-сан непрерывно хлопал глазами, всё ещё не в силах отделить ночной морок от яви: прямо у его изголовья, подле самой постели, сидела живая Санволь. — Ты как? Всё в порядке? — Санволь протянула руку и ласково коснулась лица брата. В отличие от недавнего жуткого сна, её ладонь была мягкой, тёплой и совсем не опухшей. Отчего-то к глазам Сан-сана тут же подступили горькие слёзы. Он судорожно ухватился за её руку и прижался к ней щекой: — Я... я так соскучился по тебе. Он и сам не понимал, откуда в нём взялась эта всепоглощающая тоска. Быть может, виной тому был зловещий сон? И почему ему раз за разом являются эти странные, пугающие видения? Сан-сан изо всех сил старался отогнать прочь дурное предчувствие, которое инстинктивно сковывало его душу. Он уверял себя, что всё это лишь от излишней тревоги и беспокойства, и что виной всему его собственная непомерная жадность. — Мне сказали, у тебя разболелся живот. Ты так метался во сне и покрылся испариной, представляешь, как я испугалась? Сейчас тебе лучше? Сан-сан согласно кивнул, показывая, что боль прошла, и предпринял попытку приподняться на ложе: — Со мной всё хорошо. Воль, я ведь видел тебя сегодня в Императорском саду. Ты говорила, что очень занята, но... куда ты ходила в полном одиночестве? — ...Ты видел меня? — Да. В стороне ворот Синмумун... — В последнее время я часто хожу молиться Будде в уединённое место. Мне нужно было привести мысли в порядок, — перебив брата на полуслове, Санволь крепко сжала его ладонь. Одного этого жеста Сан-сану хватило, чтобы разгадать намерения сестры: она безмолвно просила его замолчать и не развивать эту тему. — Во... Воль. — Да. Тебе ведь правда уже лучше? — поглаживая большим пальцем руку брата, со скрытой тревогой в голосе спросила девушка. Однако Сан-сан отчётливо видел, что за этим вопросом кроется лишь желание поскорее перевести разговор на другую тему. Немного помешкав, он всё же произнёс: — ...Воль. Обещай мне, что если ты когда-нибудь решишь покинуть это место, ты обязательно предупредишь меня заранее. Образ застывшей, безжизненной сестры из кошмара никак не выходил у него из головы, терзая разум. Его не оставлял леденящий страх, будто ему было дозволено заглянуть в её подлинное будущее. И всё же он не нашёл в себе сил умолять её остаться и жить вместе с ним во дворце. Без каких-либо видимых причин, в полнейшей тишине из глаз Сан-сана одна за другой покатились крупные, прозрачные слёзы. Ему было невыносимо горько. Пусть его супруг уже принадлежал многим другим женщинам, делить его ещё и с родной сестрой он был не в силах. Ведь тогда Санволь неизбежно отняла бы у него всё без остатка. Будь он сам на месте Императора, его сердце точно так же всецело принадлежало бы этой прекрасной, мудрой и добродетельной девушке. — ...Почему ты плачешь, орабони? — Санволь произнесла ровно те же слова, что явились ему во сне. Сан-сан, едва сдерживая судорожные рыдания, прерывисто ответил: — Мне... хнык... мне так жаль. Они были самыми дорогими для него людьми: и Симнан, и Санволь. И ему до безумия не хотелось, чтобы они отняли друг друга у него. Юноша страстно желал, чтобы они оба оставались только его людьми. Сан-сан, который с самого рождения почти ничего не имел в этой жизни, лишь теперь в полной мере осознал, насколько эгоистичным и жадным существом он был на самом деле. Санволь едва слышно вздохнула. Сан-сан от этого звука испуганно замер, напрягая спину. — Тебе не за что просить прощения. Ведь я тоже не стану просить у тебя извинений. — Да... хнык... да. — Я обязательно обо всём тебе расскажу. — Да, хорошо. Спасибо тебе. — Но прежде я хочу спросить тебя об одном важном деле. В последний раз, — загадочно произнесла Санволь, понизив голос до едва различимого шёпота. Сан-сан, заразившись её серьёзным тоном, тоже с самым решительным видом кивнул головой. — Наш отец скончался в ссылке. Его величество уже знает об этом. Скажи, ты всё ещё хочешь остаться здесь, зная это? — ... — Я собираюсь бежать. И если я уйду, то уже никогда, ни при каких обстоятельствах не вернусь назад. Что бы ни случилось и с кем бы то ни было. Это значит, что мы с тобой рискуем больше никогда не увидеться в этой жизни. — Мы... мы больше никогда не увидимся? — Помнишь, что я говорила тебе прежде? Даже если нам суждено всю жизнь провести вдали друг от друга, пока наши сердца бьются в унисон, мы всё равно остаемся вместе. В то самое утро, когда Санволь должна была отправиться на смотр наложниц, она усадила брата перед собой и произнесла именно эти слова. Сан-сан безмолвно закивал головой, подтверждая, что помнит. — Каждый из нас должен жить так, чтобы отыскать своё собственное счастье. Только тогда мы сможем по-настоящему, искренне дорожить друг другом. Орабони, ведь ты и сам теперь это понимаешь? Сан-сан принялся кивать ещё усерднее и отчаяннее. — Но ответь мне честно: действительно ли ты счастлив здесь? Зная о кончине отца, ты всё равно всем сердцем желаешь остаться подле Императора? Ты уверен, что не станешь до конца дней кусать локти от горького сожаления, если откажешься бежать вместе со мной?