Фаворит императора

Первое, что он увидел, открыв глаза, было сшитое из угольно-черного шёлка ночное гонпо Императора. На нижнем платье Императора, совсем как на парадном халате, красовалась вышивка в виде девяти пятипалых драконов. Сан-сан непрерывно хлопал ресницами, бессмысленно пересчитывая драконьи когти. Он потерял сознание сразу после того, как выплеснул всю свою обиду на супруга, но, очнувшись, обнаружил, что лежит на его руке, крепко прижатый к широкой груди. Сан-сан тихонько ткнулся лбом в грудь Императора. После этого он повел глазами, осматриваясь по сторонам. Огонек ночника, горевшего за пологом кровати-кадза, сегодня казался на редкость неспокойным и сильно дрожал: он будто отражал смятение, царившее в его собственной душе. Окинув беглым взглядом спальню, Сан-сан оторвал лоб от чужой груди и приподнял подбородок. В опустившемся сумраке черты лица Императора казались еще более резкими и отчетливыми. В тусклых лучах лунного света и мерцании лампы белая кожа Императора сияла подобно жемчугу. Сан-сан долго не мог отвести глаз от его ресниц, каждая из которых была прорисована удивительно тонко и изящно. Он был прекрасен. И хотя внешность вряд ли можно было назвать чем-то действительно важным, Сан-сану до сих пор казалось сном, что такой красивый, благородный супруг связал с ним судьбу и так нежно оберегает его. Он был его прекрасным, драгоценным возлюбленным. И почему ему без конца являются эти чудовищные сны? Теперь ему становилось настолько жутко, что от одних лишь мыслей об этом готовы были хлынуть нефритовые слёзы. Должно быть, он просто сошёл с ума. Теперь он вполне понимал, почему родители с ранних лет попрекали его убогостью: ну разве он не законченный полудурок? Сан-сан отыскал руку Императора, покоившуюся на его талии, и перехватил ее. Приподняв чужую ладонь, он поочередно прижался к ее центру щекой, носом и губами. Он не знал, благодаря какому чуду владыка этого глубокого императорского дворца повстречал его, всю жизнь безвыездно просидевшего в четырех стенах, но, если подумать, Император с самого первого дня неизменно спасал его. Тогда он ещё ничего не понимал, но теперь-то знает: то, что собирался сотворить с ним тот старик, было супружеским ложем. Не вмешался бы Император, ему пришлось бы разделить постель со стариком. От одной этой мысли к горлу подступала тошнота, становилось страшно и отвратительно. Эта рука до сих пор лишь защищала его. Это была первая рука, на которую он решился опереться всем сердцем. И как он только мог, держась за нее, предаваться столь жутким фантазиям? Это вовсе не та рука, что способна избивать его или безжалостно разрывать на части... — Хнык... — уткнувшись губами в ладонь Императора, Сан-сан подавил рыдания. Поскольку его лицо было совсем крошечным, его голова целиком тоновула в огромной царственной ладони. Почувствовав сквозь сон легкую щекотку, Император едва заметно повёл бровями. Сан-сану было совестно за то, что даже в сновидениях он умудрился оклеветать своего супруга. А еще он чувствовал вину перед ребенком: должно быть, из-за того, что его мать лишилась рассудка, дитя в чреве то и дело страдает. Ну как ему мог привидеться подобный кошмар? Все это лишь от неуверенности, только от неё. Его чувства становятся глубже, и ему хочется получить подтверждение, что его тоже любят. И вовсе не потому, что он непременно требовал взаимности, просто он до смерти боялся, что в один прекрасный день мужской фаворитизм испарится, оставив его один на один со своим жалким, безответным чувством. Хватит таить обиду. Полно винить его. Он его любимый супруг, а значит, нужно верить ему. Кончина отца — это огромное горе, но разве ему не сказали, что тот понёс заслуженное наказание за свои преступления? Этому человеку суждено править целой Поднебесной, и он не мог сделать исключение ради его отца. Ём Ён когда-то учил его: тот, кто замышляет великие дела, должен оставаться беспристрастным even в малом. Ему следовало проявить понимание. Да и то, что Император до последнего скрывал от него эту весть, наверняка было продиктовано заботой. Император знал, как сильно он убьется горем, а ведь эти переживания могли дурно сказаться на Вони. Вот почему так случилось. А раз так, пора выбросить это из головы, а об упокоении души отца он как следует помолится позже. До свадьбы оставались считанные дни, и сейчас следовало думать только об этом. Так будет лучше и для младенца в его чреве. Не ревновать, не жадничать, не изводить расспросами: если вести себя так, со временем на душе обязательно станет спокойнее. И тогда эти кошмары перестанут ему сниться. Дитя, как и положено, родится здоровым, и они заживут с Симнаном в полном мире и согласии. Сан-сан и на этот раз изо всех сил постарался отмахнуться от дурного предчувствия, что инстинктивно подступало к самому сердцу. Он просто списал всё на собственное скудоумие и душевное смятение: от этой иллюзии на мгновение даже показалось, будто ему действительно стало легче. Оторвав губы от царственной ладони, Сан-сан принялся бережно массировать ее, а затем принялся покрывать поцелуями огромную кисть руки. Сейчас он напоминал маленького щенка, который ластится к своему хозяину. Его мокрые от слез губы скользнули по выпирающей косточке запястья, прошлись по тыльной стороне ладони и поочередно коснулись мизинца, безымянного, среднего и указательного пальцев. А затем они замерли, наткнувшись на кольцо на указательном пальце. Это было кольцо, которое его супруг не снимал даже перед сном. Некоторое время Сан-сан завороженно созерцал изумруд, ровно мерцавший даже в полумраке, а затем осторожно прижался губами и к нему. В этот поцелуй он вложил всю свою волю и решение: больше не проявлять эгоизма, а просто беззаветно любить. К несчастью а может, к великому счастью, этот жест в мгновение ока обернулся подлинным прозрением. Бывает ли так, когда туман рассеивается в один миг и уступает место солнцу? Бывает ли так, когда ливень внезапно стихает, а бушующие волны успокаиваются? Отрезанный доселе взор в одно мгновение стал ясным и чистым. Все произошло в долю секунды: на него хлынул нескончаемый поток воспоминаний, промчавшихся перед глазами, словно чумадын. Сан-сан в ужасе зажал рот обеими руками, едва не вскрикнув от нахлынувшего кошмара. Огромная ладонь Императора, которую он только что сжимал в руках, тяжело рухнула на постель. Забыв, как дышать, юноша широко распахнутыми глазами уставился на лежащего напротив Императора. Как нарочно, именно в этот момент Император открыл глаза. — Я собирался дождаться, пока ты придешь в себя, но сам не заметил, как впал в забытье. — ... — Сан-а, у тебя всё ещё болит голова? Сан-сан судорожно зажимал рот ладонями, не смея издать ни единого звука. Расслабленные доселе брови Императора медленно сошлись к переносице, а в темных глазах отразилось искреннее беспокойство. Поспешно поднявшись на ложе, Император повысил голос: — Эй, кто-нибудь! Позовите немедленно До Чжин Гёма, что стоит снаружи... Однако две ладони Сан-сана пресекли попытку Императора призвать лекаря. Его руки почему-то мелко, неудержимо дрожали, когда он слабым движением вцепился в рукав Императора. — С тобой всё в порядке? Немного помешкав, Сан-сан лишь безмолвно кивнул. Это движение выглядело крайне неестественно, однако Император ничего не заметил. Он порывисто прижал юношу к себе и принялся ощупывать его body, проверяя его состояние. Широкая ладонь, проверив температуру лба, щек и затылка, скользнула ниже, опустившись на округлившийся живот Сан-сана. Юноша от этого прикосновения испуганно замер, напрягая спину. — Нам определенно нужно снова позвать До Чжин Гёма. Все твое тело ледяное, отчего ты так обливаешься испариной? Голова все еще раскалывается? Встретившись с этим прямым, полным неподдельной тревоги взглядом, Сан-сан с трудом сглотнул сухую слюну и опустил глаза. Его тело так сильно било крупной дрожью, что даже обычное покачивание головой потребовало от него колоссальных усилий. — То, что лекари в один голос твердят, будто не знают причины, сводит меня с ума. Расскажи мне во всех подробностях, как именно у тебя болит голова? Когда и в какие моменты это происходит чаще всего? Сан-сан по-прежнему не проронил ни слова. Обливаясь холодным потом, он лишь непрерывно мотал головой. Руки, удерживавшие Императора, все так же ходили ходуном. Заподозрив неладное, Император уже собирался повторно крикнуть слугам за перегородку, как вдруг юноша подал голос: — Ваше Величество... Со мной... со мной правда все хорошо. Мне... мне просто нужно... немного по... побыть в покое, и все пройдёт. Он упорно избегал встречного взгляда, запинался сильнее прежнего, а его руки никак не желали успокаиваться. Внимательно изучив все эти странности, Император слегка изогнул уголок губ в горькой усмешке: — С каких это пор я стал для тебя «Вашим Величеством»? — ... — Ты все еще дуешься на меня? Оттого, что никак не можешь разгадать мои чувства? «Дуешься» если бы все ограничивалось этой невинной, пустяковой обидой. Сейчас разум Сан-сана словно превратился в белое, выжженное поле. Он был не в состоянии о чем-либо думать или делать выводы. Просто сидеть и терпеть: вот и всё, на что его хватало. Сан-сан и на этот раз лишь безмолвно покачал головой. Голова шла кругом: ему безумно хотелось сбежать туда, где не будет Императора, и надежно спрятаться ото всех. Если бы только это было возможно. Не подозревая о том, что творится на душе у юноши, Император усмехнулся. Он протянул руку, намереваясь приподнять лицо Сан-сана за подбородок, но наложник в то же мгновение инстинктивно отпрянул назад. Ладонь Императора так и застыла в воздухе. Осознав свою оплошность, Сан-сан вскинул полные слез глаза и с замиранием сердца воззрился на повелителя. Его длинные ресницы насквозь промокли и слиплись в тяжелые пряди. Посмотрев на него сверху вниз, Император едва слышно вздохнул. Он снова потянулся к нему и мягко обнял его за щеки. На этот раз Сан-сан заставил себя не двигаться, покорно принимая эту ласку. Император, словно пытаясь утешить, провел большим пальцем по его векам: — Ну и глупец же ты. Неужели ты до сих пор не видишь, как сильно я благоволю тебе? — ... — Ведь ты у меня действительно единственный. Нет никого, кого бы я осыпал столь великими милостями.