Фаворит императора

Сквозь решетчатые переплеты окон, украшенные изящным узором «мансучжа» (만수자, mansuja — буддийский орнамент, символизирующий бесконечное благоденствие и долголетие), брезжил слабый, рассеянный свет. Рассвет еще не успел полностью прогнать ночную тьму, а в гардеробной Миангуна вовсю шли приготовления к торжественному туалету. Под чутким руководством опытной сангун Мин Сан-сан облачался в бесчисленные слои церемониальных одежд. Происходящее невольно воскресило в его памяти события прошлой жизни: тот удушливо жаркий летний день, когда его насильно принудили пройти через первую церемонию инвеституры. Тогдашние чувства до сих пор оставались столь же отчётливыми, словно это было вчера. В тот раз ему казалось, что он идёт на собственную казнь. И ведь в конечном счете он действительно погиб... Пока юноша пребывал в глубокой задумчивости, одна из дворцовых служанок Ведомства внутреннего двора слишком сильно затянула узел поясного ремня, завершая облачение. — Ах! — сорвался с губ Сан-сана слабый стон. Испуганная дворцовая служанка тут же рухнула на колени и принялась неистово бить челом о пол. Сан-сан судорожно прижал ладони к низу живота, покрываясь холодным потом. — Ра... рабыня заслуживает тысячи смертей!.. — Цыц! — прикрикнула сангун Мин. Она стремительно подошла, бесцеремонно оттолкнула ногой распластавшуюся девицу и принялась поспешно ослаблять пояс на теле Сан-сана. — Мерзавка, как ты смеешь в первую очередь думать о собственной шкуре?! В столь знаменательный день совсем голову потеряла? А ну пошла прочь отсюда! Ваше высочество, вы в порядке? Может, немедленно призвать придворного лекаря? Мён-ок расторопно пододвинула кресло старинное кресло с высокими резными подлокотниками, в которое сангун Мин аккуратно усадила Сан-сана. Юноша сделал один глубокий, прерывистый вдох и отрицательно покачал головой. В последние несколько дней живот тянуло все чаще. И это происходило вопреки тому, что кошмары больше не тревожили его. «Может, все дело в том, что я уже давно не чувствовал его запаха?..» — подумал Сан-сан и от подступившей обиды до крови закусил нижнюю губу. Этот мужчина был несносен. Поистине жестокий, бессердечный супруг. С какой стати он сам же пришёл в ярость, а теперь ещё и носа не кажет? И в прошлой жизни, и в этой: именно он творил с ним весь этот кошмар. Сан-сан до боли сжал кулаки, пряча руки в длинных, широких рукавах халата. — Ваше высочество, осмелюсь спросить: мы можем продолжить сборы? Простите мою дерзость, но время поджимает, у нас его осталось не так много. — ...Да, продолжайте. — В таком случае, пока вы приходите в себя, я займусь вашей прической. По знаку сангун Мин другая дворцовая служанка поднесла деревянный поднос, который держала в руках все это время. Стоило снять покрывавшее его красное шёлковое полотно, как взору открылось изысканное украшение. То был великолепный нефритовый венец, в самый центр которого был инкрустирован крупный кусок чистейшего янтаря. Прозрачный, благородно мерцающий нефрит с первого взгляда выдавал изделие высшего качества. Венец пронзала массивная золотая шпилька: один ее конец был искусно вырезан в форме феникса, державшего в клюве огромную жемчужину. Жемчуг сиял столь же чисто и ярко, как и нежная кожа самого Сан-сана, и тоже являлся редчайшим сокровищем. Ловкими, отточенными движениями сангун Мин уложила волосы юноши в высокую прическу и закрепила сверху нефритовый венец. Множество тонких золотых цепочек, свисавших с обоих концов шпильки, с тихим перезвоном спустились на его грудь. Сан-сан неосознанно принялся наматывать одну из цепочек на палец, вновь погружаясь в воспоминания. Нынешний головной убор был разительно похож на тот церемониальный венец, который он надевал во время своего самого первого возведения в ранг. Разница заключалась лишь в том, что этот был куда крупнее и роскошнее. Теперь юноша, кажется, начинал смутно понимать, какими чувствами руководствовался Император, когда заказывал для него то первое украшение. И от этой мысли на душе становилось лишь только горше: ведь даже если он и осознал мотивы государя, это никак не отменяло того факта, что все его действия оставались изощрённым насилием. Сан-сан с силой прижал ладонь к груди, чувствуя, как внутри всё сжимается от удушья. Тем временем сангун Мин и дворцовые служанки принялись одну за другой закреплять на его теле драгоценные подвески. Мочки ушей украсили коралловые серьги, а на тонкую шею опустилось тяжелое ожерелье из того же материала. Сан-сан пристально вгляделся в собственное отражение в бронзовом зеркале: образ юноши, облачённого в невиданно роскошное церемониальное убранство, казался ему чужим и незнакомым. И всё же, вопреки всему, в глубине души шевельнулось робкое любопытство: понравится ли его вид Императору? Он искренне хотел приложить усилия. Пускай забыть пережитое было невозможно, он всем сердцем желал простить супруга за все злодеяния прошлого. Ведь он уже успел без памяти влюбиться в этого человека. Отравившее душу чувство не могло исчезнуть по щелчку пальцев, сколько бы обиды юноша ни затаил в своем сердце. Когда сборы были полностью завершены, Сан-сан, прежде чем покинуть гардеробную, на мгновение бережно прижал ладони к низу живота. — Дитя мое... Во-он... — едва слышно прошептал он, ласково поглаживая живот и называя младенца его детским именем. Он дорожил этим ребенком ещё до того, как к нему вернулась память, однако теперь его чувства обрели совершенно иной, сакральный смысл. При одной только мысли о малыше к глазам подступали слезы: ему было безумно жаль его, и он чувствовал перед ним огромную вину. — На этот раз я непременно... непременно защищу тебя. Сан-сан свято верил, что под его сердцем бьется именно то самое дитя, потерянное в прошлой жизни. — Твоя... твоя папа защитит тебя. Раньше он никогда не примерял на себя эту роль. Когда ему впервые объявили о беременности, он счёл это полнейшим безумием, а когда шевеления плода стали очевидными, воспринимал дитя лишь как досадную, обременительную ношу. И только потеряв его, он познал всю глубину неописуемого раскаяния. Сан-сан еще раз крепко прижал ладони к животу, словно давая нерушимую клятву, после чего решительно перешагнул порог гардеробной. Он справится. Если он проявит чуть больше мужества, если приложит все свои силы, они с Симнаном непременно смогут разрешить все былые обиды и снова жить так же счастливо, как прежде. Нужно лишь немного потерпеть: вскоре малыш благополучно появится на свет, и тогда все невзгоды останутся позади. Юноша без конца повторял эти слова про себя, пытаясь убедить самого себя. В сопровождении евнуха Со и Мён-ок Сан-сан покинул задний двор Миангуна. Прямо от порогов покоев уходила вдаль бесконечная ковровая дорожка густого алого цвета. Следуя строго по ней, юноша дошел до ворот Миангун, у которых его уже ожидал «бонъё» (봉여, bongyeo — императорский паланкин, предназначенный исключительно для императрицы). С помощью евнуха Со Сан-сан аккуратно поднялся внутрь. Носильщики, памятуя о деликатном положении высокородного пассажира, двигались нарочито плавно и медленно. Паланкин миновал ворота и прибыл к дворцу Кётхэджон, где Сан-сану предстояло выслушать указ об коронации, направленный Императором Ёнхва. — Внемля воле Самих Небес, Я, Сын Неба, сим повелеваю: отпрыск рода Юн по имени Сан-сан муж чистого нрава, прекрасного облика и кроткого добродетельного сердца, коему к лицу императрицы, а потому он достоин стать Матерью Поднебесной. Жалуя ему сии золотые грамоты и золотую печать, возвожу его в ранг императрицы. Впредь являй во всем мудрость и проницательность, не утрачивай благоговения в сердце и прилагай все силы для продления монаршего рода. — Да пребудет Император в здравии десять тысяч лет, десять тысяч лет, мириады лет! Ваша монаршая милость безгранична, словно океан! В точности следуя наставлениям Мён-ок, Сан-сан совершил четыре полных земных поклона, касаясь лбом холодного пола. После этого он поднялся и принял золотые грамоты и печать императрицы. На сей раз его чувства разительно отличались от тех, что он испытывал при получении регалий наложника титула ванэй. С трудом подавив странное, глухое волнение в груди, Сан-сан вновь сел в паланкин. Процессия, бережно несущая Сан-сана, вновь медленно двинулась по бесконечному алому ковру в направлении дворца Тэхваджон. Именно там должна была состояться грандиозная свадебная церемония. Император и все высокопоставленные гости уже собрались в главном зале, с нетерпением ожидая прибытия будущей императрицы. Паланкин покинул пределы дворца Кётхэджон и стал медленно огибать резиденцию Кончхонгун. Чтобы выбраться из внутренних покоев дворца на внешнюю сторону, предназначенную для официальных приемов (외조, oejo — внешний двор, включающий в себя три главных зала: Тэхваджон, Чжунхваджон и Бохваджон), процессии необходимо было миновать ворота Кёнчхонмун. Именно туда сейчас и лежал их путь. Сидя в паланкине, Сан-сан со все возрастающим волнением озирался по сторонам. Совсем скоро ему предстояло встать плечом к плечу с Императором перед лицом бесчисленной толпы придворных. От одной этой мысли его охватывал дикий, сковывающий страх. В горле пересохло, и он то и дело судорожно сглатывал слюну. Поскольку они заходили с тыльной стороны, парадный фасад резиденции Кончхонгун открылся взору Сан-сана лишь в самый последний момент. Только теперь юноша с ужасом осознал, что находится у стен Кончхонгуна: того самого дворца, к которому после того страшного дня он не смел приближаться даже близко. На просторной каменной террасе перед дворцом развевались бесчисленные церемониальные стяги, установленные в честь великого бракосочетания: они буквально застилали собой все небо. Шумящие на ветру сине-жёлтые, сине-красные, красно-жёлтые и красно-белые полотнища являлись парадным снаряжением, призванным подчеркнуть величие и нерушимость империи. Однако для затуманенного от паники взора Сан-сана эти развевающиеся стяги вдруг отчетливо показались... чьими-то отрубленными головами с растрёпанными волосами. «Раз уж ты собираешься стать императрицей, тебе придется научиться нести ответственность за свои поступки. Ты обязан уяснить, сколько чужой крови может пролиться из-за одного-единственного твоего неверного шага. Только тогда ты перестанешь совершать подобные безрассудства. Жизни этих людей полностью на твоей совести. А потому, если впредь тебе снова вздумается поступить по-своему, всегда вспоминай эти висевшие на воротах головы». Тело Сан-сана внезапно забилось в бешеной, неудержимой крупной дрожи, а дыхание стало прерывистым и хриплым. Он судорожно, словно пытаясь разорвать на себе ткань, вцепился пальцами в роскошные одежды и с силой прижал руку к груди. — Ха-а... кхх... ха-а... Воздуха катастрофически не хватало. Перед глазами все завертелось в безумном, безудержном танце. То был страшный, неоскудевающий грех прошлой жизни, который уязвимый и слабый Сан-сан все это время малодушно пытался вычеркнуть из памяти. И теперь, теряя остатки сознания, юноша отчетливо понял: час расплаты наконец настал. — А-ах... хгх... Он мучительно задыхался, в отчаянии колотя кулаком по собственной груди: проклятый воздух никак не хотел проникать в легкие. Заметив, что с господином творится неладное, Мён-ок истошно закричала, приказывая немедленно опустить паланкин на землю. — Ваше высочество! Ваше высочество! Что с вами?! Господин! Заскочив внутрь паланкина, Мён-ок принялась судорожно распускать поясной ремень, стягивающий верхнюю часть живота юноши, и принялась изо всех сил трясти Сан-сана за плечи, пытаясь удержать его на грани обморока. Она отчаянно боролась за то, чтобы он не смел закрывать глаза, однако все ее усилия оказались тщетны: сознание Сан-сана окончательно угасло, и он погрузился в беспросветную тьму.