Фаворит императора

Выбор — Как ты себя чувствуешь? От этого голоса, раздавшегося из темноты, силуэт, который только-только собирался приподняться и сесть на постели, на мгновение замер. — ...А. Женщина, набросившая на своё белое нижнее платье меховую накидку из меха белой лисы, молча прислушалась к прозвучавшему голосу и лишь спустя некоторое время тихо, признавая гостью, отозвалась: — Я гадала, кто же это, а это вы, сестра. Перекинув через одно плечо растрепавшиеся со сна волосы и приводя их в порядок, Ын-би посмотрела на неё и смущённо улыбнулась. — ...Его величество случайно не разгневался? Она пыталась говорить как можно более непринуждённым тоном, но собеседница слишком хорошо её знала, чтобы не заметить скрытого за этими словами напряжения. Как и следовало ожидать, ответа долгое время не последовало. Ын-би снова смущенно улыбнулась. «Его величество, должно быть, даже не заметил моего отсутствия», — с самоиронией подумала она. — Нет, он не сердился. У него просто не было на это времени. Императрица лишилась чувств, из-за чего великая свадебная церемония была сорвана. Из темноты донесся голос, показавшийся на первый взгляд леденящим. Вскоре его хозяйка, Шин-би, поднялась с далеко стоявшего резного кресла и уверенными, размашистыми шагами направилась к постели, где сидела Ын-би. — Что на этот раз произошло? Ее голос по-прежнему оставался холодным. Однако Ын-би прекрасно знала: именно так Шин-би выражала свою заботу о ней. — Я сама не знаю. Просто выпила немного вина и... совсем чуть-чуть смешала его с коечем... Ын-би с бессильным видом снова повалилась на постель. Пусть сознание и вернулось к ней, мысли все еще оставались путаными и туманными. Прошлой ночью, накануне великого бракосочетания, терзаемая тоской и унынием Ын-би потянулась к алкоголю. Если бы она ограничилась только чаем, вряд ли возникли бы какие-то проблемы, однако у нее имелась пагубная привычка время от времени прибегать к наркотическим веществам. Не сумев прийти в себя даже к сегодняшнему полудню, она в итоге без всяких объяснений пропустила торжественную церемонию. Сильно подорвав здоровье после двух выкидышей подряд, Ын-би часто недомогала. Придворный лекарь прописывал ей лекарственные травы для улучшения сна, а на случай особенно сильных приступов боли выдавал небольшое количество опиума. И Ын-би иногда принимала его вместе с вином. — Какое счастье, что там поднялся такой переполох, иначе завтра тебя непременно вызвала бы к себе в покои вдовствующая императрица и велела жестоко забить палками. Почему ты постоянно творишь подобное? Шин-би отчитывала Ын-би резким, суровым тоном. И все же в её взгляде сквозила глубокая, непреодолимая тревога. С каждым днем бледнеющий цвет лица, увядающее тело, потерявшие жизненный блеск глаза и мрачное, угнетенное выражение: всё это красноречиво свидетельствовало о том, что отпущенных дней у этой женщины осталось совсем немного. Шин-би невольно нахмурилась: у неё самой к горлу подступили слезы. — Ты должна взять себя в руки и перебороть это. До каких пор ты собираешься вот так убиваться от горя? Посмотри на меня. Неужели ты думаешь, что я не тоскую по Хёхён? И тем не менее я продолжаю жить дальше. Шин-би пыталась утешить Ын-би, упомянув собственную дочь, которую потеряла два года назад. Ын-би закрыла глаза. Слезы покатились по длинным уголкам ее глаз. Безмолвно созерцая эту картину, Шин-би тяжело вздохнула. Эта женщина оставалась слишком молодой и прекрасной, чтобы вот так угасать. Когда-то Шин-би отчаянно ревновала к ней. Да разве только к Ын-би? К покойной императрице тоже: она испытывала зависть абсолютно ко всем. Вероятно, то же самое чувствовали и остальные обитательницы заднего двора. Все они безустанно ревновали и строили друг другу козни. Однако теперь Шин-би понимала, насколько все это было тщетно. Чувство любви и ненависти, когда-то кипевшее в её груди по отношению к Императору, давно увяло. В последнее время ее сердце гораздо чаще болело из-за этой медленно угасающей женщины. Ещё со времен, когда Император был всего лишь наследным принцем, они на протяжении добрых полутора десятков лет втроём, вместе с покойной императрицей, служили государю. Прежняя хозяйка дворца покинула этот мир давным-давно, и теперь их осталось только двое. В отличие от покойной императрицы, которая была слаба физически, Ын-би оказалась уязвима душой. Ее истощенное тело стало результатом душевной болезни, развившейся на почве потери детей. Сколько бы Шин-би ни пыталась строго вразумлять ее или ласково утешать, недуг Ын-би не выказывал никаких признаков улучшения, становясь из дня в день только глубже и тяжелее. — Ёнхва... Ох, какой же ты безжалостный... Не в силах больше сдерживать душевную боль, Шин-би ласково погладила истощенную щеку Ын-би, назвав ее личным, скрытым от чужих ушей именем, пока та лишь безмолвно плакала в ответ. — Если бы я только могла еще хотя бы раз разделить ложе с его величеством... — ... — Быть может, тогда я снова смогла бы понести? Мне так хотелось родить прелестную принцессу, похожую на Хёхён. Я мечтала, как мы вместе с вами окружили бы ее любовью и воспитали... Шин-би до хруста в челюсти стиснула зубы. В стенах дворца, где никто ни в чем не мог быть уверен, беременность от Императора оставалась единственным способом получить хоть какие-то гарантии на будущее. Каждая женщина мечтает понести дитя. Шин-би не могла не понимать этих чувств, однако даже если бы Император снизошел до визита, Ын-би больше никогда не смогла бы родить. Её чрево было слишком слабым: она дважды перенесла рождение мертвого плода. Сама природа Ын-би изначально не была предназначена для вынашивания детей. И всё же она никак не могла отпустить эту отчаянную тоску по материнству. Похоже, дело было уже вовсе не в любви к Императору: в ней осталась лишь слепая, маниакальная одержимость самой идеей беременности. — Перед смертью... перед тем, как умереть, хотя бы еще один-единственный раз... Я хочу получить право на ночное прислуживание, сестра. «Мне одиноко. Здесь так холодно. Мне очень тяжело, сестра. Сестрица...» Ын-би что-то бессвязно бормотала, повернувшись на бок. Судя по всему, действие опиума все еще не прошло до конца. Шин-би глубоко, протяжно вздохнула. Выбора не оставалось. Сняв со своей шеи шёлковый шарф-воротник, она аккуратно повязала его, закрывая глаза Ын-би. — Не открывай глаз. Ын-би, слабо и прерывисто дыша, послушно закивала. Шин-би снова крепко стиснула зубы и, приняв окончательное решение, опустилась на постель, нависнув над ней сверху. Повернув лежащую на боку Ын-би к себе, она грубо поцеловала ее и принялась торопливо развязывать небрежно затянутые ленты ее нижнего платья. За долгие годы подобное между ними случалось редко, но все же происходило. Стоило Ын-би принять снадобье, как она начинала без конца бредить ребенком, а ее тело охватывал мучительный жар. Шин-би просто не находила в себе сил отвернуться от нее в такие моменты. Она не желала оставлять ее в таком одиночестве и беспомощности: сердце не позволяло ей поступить так. — Ах! Дыхание Ын-би мгновенно сделалось тяжелым, и томные, сладострастные стоны эхом разнеслись по погруженным в тишину покоям. — А... а-ах... В изнеможении Ын-би откинула голову назад. Шёлк Шин-би, закрывавший ее глаза, постепенно пропитывался горькими слезами. — Ха-а... Ваше величество... Да... ах... Ваше величество... Теряя остатки контроля под ласками Шин-би, Ын-би в какой-то момент принялась отчаянно и безрассудно выкрикивать имя Императора, пока ее тело не содрогнулось в пике наслаждения. — Ваше величество... Ха-а... Позвольте мне... позвольте мне понести ваше дитя. Я тоже... я так хочу ребенка... Спустя совсем немного времени она окончательно лишилась чувств прямо в объятиях Шин-би. Глядя на погруженную в безмятежный, похожий на смертный сон Ын-би, Шин-би несколько раз прикладывала пальцы к ее носу, проверяя, дышит ли она. Сан-сан пришел в себя только к вечеру того же дня, в час «юси» (유시, yusi — промежуток времени с пяти до семи часов вечера). Разомкнув веки от странной, тянущей боли внизу живота, он некоторое время растерянно моргал в полумраке кровати-кадза, скрытой плотными занавесями. Воспоминания возвращались к нему крупица за крупицей. Все: начиная от раннего утреннего пробуждения и туалета, проведения обряда инвеституры перед дворцом Кётэджон и заканчивая тем, как он снова поднялся в паланкин, направляясь к дворцу Тэхваджон. Бесчисленные стяги, неистово бившиеся на ветру перед резиденцией Кончхонгун, заплясали перед его внутренним взором зловещим призраком. От этого воспоминания живот пронзило новой резкой болью. — Ах... Издав слабый стон, Сан-сан попытался приподняться на ложе. Его до смерти пугала мысль о том, что произошло со свадебной церемонией. Однако стоило ему протянуть руку, собираясь отодвинуть плотный полог постели, как снаружи раздались голоса. — Осмелюсь доложить, и моя вина перед вашей милостью безгранична, однако у меня имеются веские подозрения на «чаганчхонгу» (자간전구, jaganjeongu — преэклампсия, тяжелая форма токсикоза во второй половине беременности, сопровождающаяся судорогами и удушьем). Его высочество уже далеко не в первый раз жалуется на затрудненное дыхание и падает в обморок. Состояние плода сейчас крайне нестабильно, поэтому нам необходимо еще какое-то время понаблюдать за развитием болезни, но если худшие опасения подтвердятся и это действительно окажется чаганчхонгу... — В таком случае, что мы должны предпринять? Говори прямо, без утайки. — Если бы срок беременности был близким к родам, мы могли бы немедленно простимулировать роды, однако его высочеству до положенного времени остается ещё добрых четыре-пять месяцев, так что этот путь исключен. Сейчас единственное, что нам остается, это проявлять максимальную осторожность и бдительность вплоть до самых родов, однако даже при таком исходе в крайне редких случаях... Юн Юнгём стиснул зубы, не в силах заставить себя произнести страшные слова. В ответ на его заминку Император с силой обрушил кулак на подлокотник кресла, в котором сидел. — Как ты смеешь медлить и скрывать от Меня правду?! Говори! — В... роженица может испустить дух. Позвольте вашему слуге искупить вину смертью, Ваше Величество! Закончив доклад, Юн Юнгём тут же распластался на полу. Он весь дрожал от ужаса, застыв в ожидании неминуемой вспышки императорского гнева. — Не ты ли лично утверждал, что для мужчин из числа небесных людей деторождение проходит куда безопаснее, чем для обычных женщин? Голос Императора звучал пугающе спокойно и хладнокровно. И от этого становилось еще страшнее. Юн Юнгём, отчаянно пытаясь унять дрожь в голосе, ответил: — Простите мою дерзость, Ваше Величество, однако вне зависимости от того, женщина перед нами или избранный мужчина, если врожденные особенности организма изначально не совместимы с вынашиванием плода, медицина здесь бессильна. Император на некоторое время замолчал. Затем он испустил один долгий, тяжёлый вздох и спросил: — То есть, если мы станем бездействовать и ждать, пока ребенок в его чреве полностью сформируется, жизнь Сан-сана окажется под угрозой? — Да, Ваше Величество. Подобные исходы случаются крайне редко, однако утверждать, что это невозможно, нельзя. С глубоким прискорбием Юн Юнгём снова склонил голову до самого пола. И в то же мгновение Император леденящим, безжалостным тоном отдал приказ: — В таком случае просто убейте ребенка и достаньте его из чрева. — ...Что? — У Меня много сыновей. А императрица может быть только одна. Я не намерен снова терять его из-за какого-то неродившегося младенца. Проведите процедуру в самые кратчайшие сроки.