Фаворит императора

До Джин Гём не посмел издать ни звука в ответ. — Такое снадобье определённо существует. Напои его под видом укрепляющего отвара. Сделай так, чтобы всё выглядело как неизбежный выкидыш. — Ва... ваше величество, однако плод уже достаточно крупный, поэтому даже после приёма лекарства он не исчезнет бесследно. В конечном счете нам все равно придется извлекать мертворожденного младенца из чрева его высочества, а это слишком... — Разумеется, Сан-сану придется нелегко. Но это все же лучше, чем его смерть. До Джин Гём никак не мог осмыслить происходящее. Спокон веков деторождение было связано с огромным риском: женщина по природе своей производила на свет новую жизнь, ставя на кон собственную. Множество рожениц умирали безо всяких предвестников беды, и в императорском дворце подобные случаи тоже не были редкостью. Преэклампсия лишь увеличивала степень опасности. И тем не менее Император так легко отказывался от законного наследника. — Сможет ли его высочество с его ранимым сердцем перенести подобное? Ваше Величество, умоляю, проявите милосердие. Преэклампсия вовсе не означает неминуемую гибель роженицы. Ваш слуга и другие придворные лекари готовы пожертвовать собственными жизнями, но приложить все силы ради спасения. Прошу вас, измените решение... — Довольно. Ты ли сейчас проявил дерзость и оспорил Мою волю? — Я говорю так вовсе не из дерзости, а из глубокой преданности. Молю, если вы действительно заботитесь о его высочестве... — Твоя обязанность думать не об императрице, а обо Мне. Разве ты не придворный лекарь, призванный оберегать Мой разум и тело? Мне необходим именно Сан-сан. В том, что касается его, Я не намерен идти ни на малейший риск. А потому сделай все возможное, чтобы как можно скорее любыми путями извлечь то, что находится в его чреве. Тем временем Сан-сан, тайно подслушивавший этот разговор на краю постели, весь дрожал от подступившего к горлу яростного гнева. Как же легко этот человек менял свое отношение. Еще недавно он ласково звал ребенка Вон, разговаривал с ним каждый день и обещал любить как первенца, а теперь это для него лишь «то, что находится в чреве». Не в силах больше сдерживаться, юноша импульсивно отдёрнул плотный полог. Спустив босые ноги на пол, он стремглав бросился в библиотеку. Мён-ок и Со Хва, до этого дремавшие от усталости, вздрогнули от испуга и поспешили вслед за хозяином. — Ваше высочество, ваше высочество! Небольшая комната, расположенная в глубине личных покоев, изначально служила Сан-сану местом, где он по приказу Императора писал покаянные письма. Находившийся там Император при виде тяжело дышащего, прибежавшего Сан-сана лишь изумленно и недовольно вскинул брови. Бросив бумаги на стол, Император заговорил, однако его ледяной взор был устремлён мимо юноши прямо на стоявшую позади Мён-ок. — Как вы посмели выпустить его в таком неподобающем виде? На Сан-сане было надето тонкое нижнее платье, которое едва ли могло скрыть его наготу. Поскольку юноша только что едва не задохнулся, До Джин Гём строго запретил стеснять его тело тяжёлыми одеждами, из-за чего Сан-сан остался в одном лишь лёгком, просторном наряде для сна. Под ним не было ни нагрудной повязки, ни нательных штанов, ни даже самого простого белья. Сквозь полупрозрачную шёлковую ткань, растрепавшуюся во время бега, отчетливо угадывались коралловые соски, округлившийся живот и мужской фаворит нежно-розового оттенка. Из-за резких движений Сан-сан прерывисто хватал ртом воздух, и при каждом его вздохе полы халата распахивались, являя взору белоснежную грудь и едва уловимые очертания ареол. Каким бы доверенным лицом ни являлся лекарь, подобный вид был абсолютно непозволителен для императрицы великого государства. До Джин Гём, опасаясь монаршего гнева, немедленно уткнулся лбом в холодный пол и зажмурился. Император сокрушенно покачал головой. Разумеется, он предпочел бы, чтобы Сан-сан принял отвар в полном ведении, но раз уж тайна раскрылась, отступать было поздно. — Ты можешь идти, — леденящим тоном бросил Император, обращаясь к лекарю. До Джин Гём, не поднимаясь с колен, буквально уполз из комнаты. — Ох, и как же Нам поступить с императрицей, чье поведение столь далеко от благопристойности? — ... — Наказать тебя за то, что ты упал в обморок, Я не могу. Но быть может, если Я велю казнить твоих слуг, ты наконец начнёшь понимать Мои слова? Сан-сан до крови закусил нижнюю губу. Сжатые в кулаки ладони мелко дрожали. Император испустил короткий вздох. — Как твоё самочувствие? Подойди ко Мне. Расскажи, что ты чувствуешь. Император протянул к нему ладонь. Поскольку Сан-сан продолжал лишь потерянно смотреть на него, Император нетерпеливо качнул рукой, призывая сделать шаг навстречу. Со стороны этот жест выглядел невероятно ласковым и заботливым. — Я буду рожать. — ...Что? Сан-сан опустил руки, бережно прижимая их к тяжёлому низу живота. В его глазах, устремленных на супруга, читался безграничный упрек. Император долгое время молча созерцал его своим тяжелым, холодным взглядом, после чего тихо, зловеще усмехнулся. — В этом дворе не может существовать то, чего не желаю Я сам, Сан-сан. С резким скрежетом резное кресло отодвинулось назад, и Император медленно поднялся во весь рост. Огромная, величественная тень Императора мгновенно накрыла собой хрупкую фигуру юноши. Делая шаг за шагом и неумолимо сокращая расстояние между ними, Император произнес: — Ни одна наложница в Моем дворе не посмеет родить дитя, если на то нет Моего согласия. Приблизившись вплотную, он властным движением приподнял Сан-сана за подбородок. Почти нежно, с привычной заботой он убрал с лица юноши спутавшиеся пряди волос и едва заметно коснулся губами его щеки. — Я не желаю появления этого ребенка на свет. А потому будь послушным мальчиком и избавься от него. — Вы... вы ведь говорили, что любите Вона! Как вы можете так поступать?! — Ничто в этом мире не имеет для Меня ценности, если цена тому твоя жизнь. Я считал это дитя особенным лишь потому, что его вынашивал ты. Но все это имело смысл только при условии, что ты останешься жив. Сейчас же этот младенец видится Мне лишь паразитом, который высасывает твои жизненные силы. Именно в это мгновение Сан-сан осознал: порой от слишком сильной ярости сердце может превратиться в кусок льда. Вывернув голову и грубо прервав прикосновение императорской руки, юноша отступил на шаг назад и отчаянно закричал: — Не смейте... не смейте говорить подобные вещи! Вон все слышит! Это наш... это наш Вон! Вы сами говорили, что любите его! Наш малыш... наш собственный ребенок... — Сан-сан, отныне никакого ребенка у нас нет. Мне вполне достаточно тебя одного, неужели тебе меня мало? Император, который за все время их союза ни разу не снизошёл до признания в любви, в этот страшный миг произносил эти слова с такой будничной уверенностью, что Сан-сану стало тошно. В его душе вскипела глухая, удушающая обида. — ...Да, мне мало. Если этого малыша не станет, я... я не хочу жить. Я буду рожать. Даже если мне суждено умереть в родах, я непременно произведу его на свет. Юноша никогда не сможет забыть ужас прошлого. Тот страшный день останется с ним до самого последнего вздоха. Кровавый сгусток плоти, покинувший его утробу в прошлой жизни, не был паразитом. Это была несчастная, невинная жизнь, созданная им и этим жестоким мужчиной. На сей раз он не позволит трагедии повториться. Если это случится снова, он все равно не вынесет душевных мук и погибнет. Так пусть лучше смерть настигнет его в попытке спасти свое дитя. — Ха-ха. Император низко опустил голову и злобно, угрожающе рассмеялся. Когда же он вновь поднял лицо, его глаза бешено полыхали. Монаршая длань мертвой хваткой вцепилась в плечо Сан-сана. От этой безжалостной, сокрушительной силы из груди юноши вырвался невольный стон боли. — Повтори ещё раз. Что ты сказал? Сан-сан, превозмогая сковывающий страх и боль, упрямо стиснул зубы. Ему было безумно страшно, но отступать он не намерен. — Даже если... если мне суждено умереть, я все равно... В то же мгновение Император замахнулся, высоко подняв свободную руку в воздух. Сан-сан по старой habit испуганно вжал голову в плечи и весь сжался, ожидая удара. — Не... не бейте меня! Занесённая над головой рука Императора застыла в воздухе. Его лицо редким образом окаменело, и он опустил взгляд на бьющегося в судорожной дрожи юноши. Навстречу его тяжёлому взору поднялись полные невыразимой скорби и слез янтарные глаза. — Вы ведь... вы ведь сами обещали, что в следующий раз я непременно рожу живого малыша... Эту фразу Император повторял так часто, что сейчас невозможно было даже вспомнить, когда именно она прозвучала впервые. Обычно Император произносил эти слова как привычное утешение, когда после очередного выкидыша Сан-сан не находил в себе сил подняться с постели. «Мы заведем другого ребенка», «Я подарю тебе столько детей, сколько пожелаешь», «В следующий раз у нас обязательно родится крепкий и здоровый преемник». Терзаемый тяжёлыми мыслями, Император лишь шумно, прерывисто вздохнул. — Пожалуйста... умоляю, позвольте мне родить его. Я буду послушным... я стану во всем слушаться вас. Слышите? Пожалуйста... Это моя единственная... единственная просьба. Позвольте нашему Вону жить... О-о-о... Сан-сан горько разрыдался, смиренно сложив ладони перед грудью в мольбе. Он умолял так отчаянно и униженно, что между бровями Императора пролегла глубокая, болезненная складка. — Ваше Величество, Во-он... Спасите Вона. Прошу вас... Нашего маленького Вона... Нашего мальчика... Император тоже помнил о событиях минувших дней. Однако... — Довольно. Неужели ты думаешь, что Мое сердце не обливается кровью? И все же то, что невозможно, останется невозможным. Властные пальцы, сжимавшие плечо Сан-сана, наконец разжались. Император отступил на шаг от юноши, который в ту же секунду бессильно рухнул на колени. — В ближайшие дни До Джин Гём принесёт отвар. Будь добр, выпей его без лишнего сопротивления. Если ты откажешься, я велю связать тебя и влить его насильно. Ох... Сан-сан, прояви хоть каплю благоразумия. Оставив позади юношу, который сквозь пелену слез и нахлынувшего отчаяния отрешённо смотрел ему вслед, Император стремительным шагом покинул дворец Миангун. Сан-сан ещё долго продолжал сидеть на холодном полу, не в силах пошевелиться. Придворные дамы и служанки Миангуна не находили слов для утешения. Да и что они могли сказать? Просить его смириться, покорно принять яд и собственноручно убить дитя в своем чреве? В ночь после великого бракосочетания, когда весь дворец должен был сиять от счастья и праздничного веселья, над резиденцией Миангун воцарилась зловещая, леденящая душу тьма.