Фаворит императора

Ответственность Принц Юн и прежде слышал о том, как именно происходит взаимное распознавание среди «небесных людей». Говаривали, будто между ними существует особый, улавливаемый лишь ими самими запах. Поговаривали также, что этот самый запах способен пробуждать в них взаимное плотское влечение. «И чем они тогда отличаются от диких зверей?» — равнодушно подумал он, когда впервые узнал об этом. В глубине души он тогда лишь злорадствовал, считая, что эта животная суть как нельзя лучше подходит его отцу-Императору. Однако теперь он больше не мог так думать. Проведя последние четыре месяца бок о бок с Сан-саном, Юн на уровне первобытных инстинктов осознал, что он и сам является небесным человеком. Сомнения, зародившиеся в его душе, когда он понял, что преследующий его повсюду тонкий аромат диких цветов исходит вовсе не от ароматического мешочка, превратились в абсолютную уверенность, стоило ему заметить: в его присутствии измученному Сан-сану неизменно становилось хоть немного легче. «И за... запах очень похож». Неужели даже подобные черты передаются от отца к сыну? Взглянув на Сан-сана, который с огромным трудом завершил трапезу и теперь бессильно лежал на постели, Юн горько и тоскливо усмехнулся. Поручив заботу о юноше Док Сим, он в этот поздний час в полном одиночестве покинул ветхую обитель. Док Сим, на которую были возложены обязанности по уборке небольшого, уединённого павильона, стоявшего поодаль от главных чертогов, занимала пристройку у самого края леса, что раскинулся позади резиденции. В действительности, в бывших летних дворцах Чхонхвавон и Чхонъивон ныне доживали свой век лишь глубокие старики: евнухи и служанки, окончательно утратившие связь с императорским двором и влачившие жалкое существование на крошечное жалование. Всякий порядок здесь был давно разрушен, и, разумеется, невозможно было встретить ни одного слуги, который бы усердно исполнял свои обязанности. Посему в столь глухой час лишь свист леденящего ветра, качавшего обнаженные ветви деревьев, нарушал безмолвие пустынной ночной дороги. Поскольку на дворе стояла глухая зима, не было слышно даже стрекота ночных насекомых. Встречая лицом пронизывающий до костей резкий ветер, Юн, ориентируясь лишь по слабому отблеску маленького бумажного фонаря в своих руках, углубился в лесную чащу. If пройти немного вперёд по погруженному во тьму лесу, впереди открывался крутой горный овраг. Там находился водопад. Этот водопад, не замерзавший даже в самые суровые зимние холода, сейчас с оглушительным рокотом низвергал свои бурные воды. Посмотрев на бледный лунный свет, безмолвно опустившийся на бегущие по ущелью потоки воды, Юн повесил фонарь на голую ветку дерева. После чего неторопливо принялся снимать с себя одежды. Вскоре совершенно обнаженный Юн решительным шагом вошёл в горный поток. Ледяная вода мгновенно сковала его нагое тело. Пронизывающий холод острой иглой вонзился в самый позвоночник. Только тогда из груди Юна вырвался тяжёлый, горячий вздох. Лихорадочный жар в сердце, который он изо всех сил сдерживал в себе все это время, наконец вырвался наружу и рассеялся по ветру. — Ха-а... В холодном ночном воздухе облачко густого пара сорвалось с его губ и тут же растаяло. Он опустил руку в ледяную воду ущелья. Закрыв глаза, он привычным, механическим движением принялся ублажать себя. При этом он отчаянно пытался заставить свой разум не думать ни о чем. Он не хотел вспоминать об этом сводящем с ума запахе, что преследовал его круглые сутки, об исхудавших до состояния костей запястьях, о длинных, вечно влажных и склеенных в стрелы ресницах юноши. Он не желал думать ни об одной из этих вещей. Однако. «Ваше Высочество...» Несмотря на все отчаянные усилия, этот тихий голос упрямо звучал в его ушах. Пальцы Юна сами собой сжались крепче. Движения его руки стали стремительными и безудержными. — Ха-а, ха... В ночную темноту один за другим вырывались тяжелые, горячие вздохи. Белесые облака пара то сгущались, то вновь растворялись в морозном воздухе. Всякий раз, когда этот юноша звал его, величая «Вашим Высочеством», Юн под воздействием какой-то неведомой и необъяснимой силы неизменно замирал, словно его тело сковывали невидимые путы. А стоило ему взглянуть в эти светло-карие, янтарные глаза, в которых струился странный, словно разбавленный медом свет, как все мысли в его голове мгновенно обращались в прах. — А... х-у-у... Стоны Юна становились всё более прерывистым и частым. Шум яростно низвергающегося водопада без остатка поглощал эти звуки. В момент наивысшего наслаждения среди чистых водных брызг ущелья ему внезапно привиделся призрачный аромат. Это был запах диких цветов, прибитых проливным дождем. Тихий, едва уловимый, но оставляющий после себя глубокий, неизгладимый след. Излив бушующий в груди лихорадочный жар под безжалостными ледяными струями водопада, Юн спустя некоторое время вышел на берег. Колючий зимний ветер безжалостно полоснул по его мокрому телу. Будь на его месте обычный человек, он непременно слег бы с жесточайшей простудой, однако из-за клокотавшего внутри остаточного жара Юн even не почувствовал холода. Он один за другим облачился в аккуратно сложенные на берегу одежды. Сняв с ветки бумажный фонарь, он размеренным шагом двинулся обратно по той же дороге, по которой пришёл. Его темный, словно соткавшийся из самой ночи силуэт постепенно уменьшался, пока окончательно не растворился в чёрной глубине лесной тропы. В то время как Император был занят государственными делами, из его горла внезапно хлынула кровь. Неотлучно находившийся подле него старший евнух Хан спешно подскочил к государю, преданно протягивая шёлковый платок. — Немедленно призовите придворного лекаря До! Вслед за криком евнуха Хана личный слуга Кван стремительно бросился вон из зала Хондокдчон. В противовес бледным, искаженным от ужаса лицам придворных слуг и высокопоставленных чиновников, на лице государя не отразилось ни малейшего намека на смятение; он совершенно безучастно стёр кровь с губ и поднялся со своего места. — На сегодня утренний прием окончен. Все могут быть свободны. Бросив этот короткий приказ, он размашистым, властным шагом покинул зал Хондокдчон. Евнух Хан, личные телохранители и прочие приближенные слуги спешно последовали за ним, образуя почетный эскорт. Путь Императора, как и всегда, лежал в сторону дворца Миангун. По дороге туда он еще дважды харкал кровью. Вид государя, перешагнувшего порог ворот Миангун с окровавленным императорским парадным одеянием и лицом, похожим на лик яростного демона, заставил придворную даму Мён-ок смертельно побледнеть от страха. Император, не встречая на своем пути никаких преград, уверенным шагом прошел прямиком в опочивальню Сан-сана. Тонкий аромат юноши, который после его исчезновения постепенно угасал в этих стенах, теперь, казалось, исчез без остатка. Тем не менее Император сделал глубокий вдох, отчаянно пытаясь уловить хотя бы мимолетный, призрачный след своего небесного человека. И лишь тогда на его лице проступили признаки чудовищного, изнуряющего утомления. С крайне раздраженным и хищным выражением лица государь бессильно повалился на ложе, где прежде они с Сан-саном ежедневно предавались плотским утехам. — Ха-а... Из его груди вырвался полный глухой досады вздох. Спустя некоторое время он повелительно протянул руку за пределы постели. Евнух Хан, словно давно ожидавший этого знака, незамедлительно вложил в его пальцы длинную курительную трубку. Император, растянувшись на ложе, приник губами к мундштуку. Стоило белёсому дыму вместе с резким, дурманящим ароматом поплыть по покоям, как служанки испуганно отвернулись, поспешно прикрывая носы широкими рукавами платьев. Это была смесь его излюбленной табачной травы «намнёнчхо» с чистым опиумом. Состав этого варева был настолько ядовитым и концентрированным, что едкий дым нещадно резал глаза. Однако без этого снадобья Император из-за бушующего внутри лихорадочного жара, от которого буквально горели все внутренности, и раскалывающей голову невыносимой боли то и дело впадал в неописуемое неистовство, так что даже придворный лекарь До Джин Гём был не в силах предложить иного выхода. С каждым днем пропорции этого яда в трубке становились все более смертоносными. — Ха-а... Снова прильнув к трубке и сделав глубокую затяжку, Император слегка приоткрыл свои безупречно очерченные губы, выпуская струю седого дыма. Напряжение, искажающее его благородное лицо, постепенно сменилось блаженной, томной истомой. Минуло уже долгих четыре месяца. С исходом третьего месяца государь начал время от времени харкать кровью, как это случилось сегодня. Устремив отрешенный, слегка прищуренный взор в потолок над ложем, Император со стоном закрыл глаза. В этот момент в покои вошёл слуга Кван, ведя за собой лекаря До Джин Гёма. Евнух Хан едва заметно качнул головой, давая знак остановиться. В данную минуту государю был нужен вовсе не лекарь. Поняв этот безмолвный намек, слуга Кван столь же бесшумно и поспешно покинул приёмную. Тем временем Император, не размыкая век, мысленно возвращался к событиям дней, которые миновали не так давно, но теперь казались отделенными от него вечностью. Он вспоминал те семь дней, что последовали за мнимой смертью Сан-сана. Терзаемый чудовищной, невыносимой болью, какую ему не приходилось испытывать ни разу в жизни, он ещё тогда в глубине души смутно догадывался о причинах, но теперь всё стало кристально ясно. Стоит Сан-сану исчезнуть из его жизни, как его собственное тело начинает заживо гнить и умирать. И это не было следствием душевных терзаний или тоски, порождённой чувствами. Это была вполне осязаемая, физическая боль. Сдерживая клокочущий внутри огненный жар, он, не открывая глаз, сделал очередную затяжку. Выдохнув струю дыма, государь внезапно искривил губы в холодной, зловещей усмешке. Интересно, испытывает ли этот негодник сейчас такие же невыносимые муки? — Скверная, неблагодарная тварь... — процедил сквозь зубы Император, словно изрыгая проклятие в адрес того, кто не мог его услышать. Где бы ни прятался этот мальчишка, его присутствие исчезло без следа. Запах Сан-сана окончательно оборвался у северной конца императорского сада. Подобно цепному псу, Император лично обходил одни за другими ворота дворца: Синмумун, Тонхвамун, Сохвамун и, наконец, главные ворота Омун, до предела обнажая свои чувства, однако не сумел уловить ни единого намека на его след. Юноша исчез внезапно, словно его фигуру скрыл от мира какой-то могущественный заслон. Именно поэтому он изначально был уверен, что беглец каким-то образом покинул пределы столицы. Однако, даже задействовав половину всей военной мощи империи и перевернув вверх дном каждую пядь земли, они не сумели нащупать ни единой ниточки. Посему с наступлением месяца Хэорымдаль Император приказал вернуться к отправной точке и сосредоточить все силы на повторных, более тщательных поисках внутри самой столицы. Судя по всему, к этому делу определенно был причастен Юн, однако, сколько бы соглядатаев ни приставляли к усадьбе принца, тот не совершал абсолютно никаких попыток связаться с кем-либо, из-за чего напасть на след сообщников не представлялось возможным. Они досконально обыскали не только государство Гара, но и абсолютно все места, где когда-либо ступала нога принца, однако и это не принесло никаких плодов. Поскольку Император за всю жизнь ни разу не удостоил собственного сына должным вниманием, он попросту не мог предугадать, какими мотивами и соображениями мог руководствоваться Юн. Нервно сделав несколько затяжек подряд, Император в какой-то момент не выдержал и с яростью швырнул курительную трубку в сторону. Тяжелый чанджук на бешеной скорости полетел в угол комнаты, с оглушительным грохотом разбив вдребезги драгоценный фарфоровый сосуд. Придворные слуги, до смерти перепуганные очередной вспышкой безумия своего господина, с тихим вскриком повалились на колени, в ужасе прижимаясь головами к полу. Их тела крупно дрожали от страха. «Он не мог умереть». Император крепко сжал кулаки. Это было отчётливое, интуитивное знание. Он слишком хорошо помнил ту физическую боль, что захлестнула его тело, когда Сан-сан едва не испустил дух в прошлый раз. Нынешние муки ещё не достигли того смертельного предела. — ...До твоих родов остались считанные дни, так где же ты прячешься, Сан? — пробормотал государь в пустоту покоев, открыв глаза. В его леденящем душу голосе отчетливо слышался копившийся долгими месяцами, удушающий гнев. Он уже был на грани. День, когда он наплюёт на все государственные дела и бросит бразды правления, был невероятно близок. И в тот день, чтобы положить конец этому безумию, ему определенно придется пролить реки крови. Не лучше ли для начала просто казнить Ли Чжаюн и вывесить её голову на крепостной стене? Разве после этого у этой твари останется иной выбор, кроме как самой приползти обратно? Или же, не прибегая к столь долгим путям, можно сразу безжалостно расправиться с Юн Санволь. Впрочем, пока что... пока что он ещё был в силах терпеть. И это была единственная причина, по которой он до сих пор сдерживал свою ярость. Думая об этом, Император до скрежета зубовного сжал челюсти. И в этот самый миг странно знакомый, едва уловимый аромат перешагнул порог его опочивальни. Взор Императора рефлекторно обратился в сторону дверей.