Фаворит императора

Утрата Сан-сан потерял сознание из-за гвольджона (궐증, gwoljeung — недуг, сопровождающийся потерей памяти и помутнением рассудка). Его дыхание не прервалось полностью, однако пульс стал нерегулярным, то внезапно усиливаясь, так что удары отдавались в жилах, то вновь затихая. Это было нарушение циркуляции энергии ги и ёльгволь (열궐, yeolgweol — застой жара в организме из-за высокой лихорадки, при котором леденеют конечности), вызванные тяжёлой послеродовой горячкой. Сразу после беспамятства Сан-сана перенесли в боковой павильон центрального дворца Куджучхонъёнджон, служившего личными покоями Императора на территории Чхонхвавона. Под началом До Джин Гёма несколько десятков придворных лекарей неотлучно боролись за его жизнь: они пускали кровь из кончиков пальцев рук и ног, чтобы вывести застоявшуюся кровь, непрерывно, день и ночь, ставили иглы и прижигали благовония из полыни. Так миновало несколько дней. За это время Юна под конвоем отправили в палату по делам императорской семьи Джонъинбу, Док Сим бросили в темницу судебного ведомства Синхёнса, а вдовствующую императрицу заточили в её собственном дворце Сугангун. — Умоляю... Позвольте мне остаться с ним и охранять его покой, пока он не придёт в себя, — всплыли в памяти государя безумные речи, что в глубоких синих сумерках лепетал его собственный сын, пока сам Император неотрывно созерцал балансирующего на грани жизни и смерти Сан-сана своим тёмным, как болотная глушь, взором. Второй принц вёл себя так, словно являлся законным защитником Сан-сана, будто они успели разделить ложе за эти месяцы, однако в груди государя не поднялось ни капли гнева. Когда ярость переходила все мыслимые границы, она оборачивалась именно таким ледяным спокойствием. В конце концов, Юн всё равно будет казнён, так к чему тратить на него силы? Скоро от этого мальчишки не останется даже упоминания в анналах истории. Император продолжал гипнотизировать Сан-сана до странного блестящим взглядом. Юноша лежал на постели совершенно обнажённым, и всё его тело было утыкано десятками медицинских игл. Пять игл в нижней части живота, двадцать в кончиках пальцев рук и ног, одна в подносовом желобке, одна прямо посреди лба,传递 пять на макушке и вокруг неё, и ещё четыре по краям груди, по две с каждой стороны. Сан-сан не приходил в сознание уже полмесяца. Изредка он приоткрывал глаза и шевелился, но взгляд его оставался затуманенным; он лишь бредил, после чего вновь погружался в беспамятство. За это время его живот, прежде раздувшийся и твёрдый, словно гора, постепенно опал, вновь сделавшись плоским и подтянутым. Несмотря на это, его грудь всё ещё оставалась округлой. Даже в таком критическом состоянии организм юноши продолжал вырабатывать молоко для новорождённых младенцев. Не в силах совладать с подступившим к горлу гневом, Император с силой толкнул лакированный шкаф, на который опирался. Громкий, резкий звон разбившегося фарфора разорвал предрассветную тишину покоев. До Джин Гём и остальные лекари, непрерывно следившие за состоянием больного, на долю секунды вжали головы в плечи, но тут же, словно ничего не произошло, вернулись к работе. — Отвар, сбивающий жар ещё не готов? — спросил До Джин Гём у коллеги, наблюдая, как замершие у постели служанки бросились спешно убирать осколки. Лекарь тщательно оценивал изменения в теле юноши, поочерёдно предписывая то отвары сэнхватан (생화탕, saenghwatang — средство для очищения крови и восстановления матки), то чхонъёль, то пилюли чхонсимвон (청심원, cheongsimwon — успокоительное средство, очищающее сердце от жара). Чтобы на время вернуть больного в чувство, к его носу подносили сильно пахнущие дорогие благовония вроде мускуса или бензоина, после чего вливали в рот тёплое лекарство. Около полуночи Сан-сану прижгли полынью область даньтяня и спину, а также дали чхонсимвон, но поскольку жар в сердце так и не отступил, час назад До Джин Гём велел приготовить новый отвар чхонъёль. Понукаемый старшим наставником, самый младший из лекарей поспешно выбежал из спальни. Если Сан-сан так и не очнётся, все, кто находился сейчас в Куджучхонъёнджоне, были обречены на смерть. Император не произносил этого вслух, но каждый в комнате чувствовал леденящий исход, а потому лекари трудились на пределе возможностей, стремясь выжить. Несколько дней назад государь лично совершил ритуал моления небесам и приказал исполнить перед Куджучхонъёнджоном священную музыку побак (법악, beobak — ритуальные торжественные песнония). Подобный обряд проводился лишь в случае смертельной болезни Императора, императрицы или вдовствующей правительницы, однако за все годы девиза правления Ёнхви он не совершался ни разу. В своё время, когда на пороге смерти находилась прежняя покойная императрица Хёхён, государь лично и без колебаний отклонил прошение о ритуале, заявив, что не станет тратить государственную казну на суеверия. Однако теперь, когда на грани жизни и смерти оказался Сан-сан, он изменил своим принципам. Император до сих пор не казнил преступников лишь потому, что боялся пролить скверную кровь и навлечь тем самым беду на угасающего юношу. До Джин Гём, безмолвно проверявший цвет лица, дыхание и температуру тела больного, неосознанно покачал головой. «Я люблю тебя». Лекарь чётко видел, как прямо перед тем, как закрыть глаза, Сан-сан беззвучно прошептал эти слова одними губами. И тогда же он увидел взгляд владыки империи, ставший жутко пустым, словно тот в одночасье лишился всей своей вселенной. Этот человек всю жизнь распоряжался чужими судьбами, руководствуясь лишь выгодой государства. По одному его слову лилась кровь министров, по его решению великие королевства стирались с политической карты, но теперь этот абсолютный правитель, привыкший безучастно взирать на мир с высоты своего трона, до основания разрушился из-за короткого признания фаворита. — Очнись, — сорвался с губ Императора приказ, но он не достиг ушей Сан-сана, растворившись в пустоте. — Немедленно очнись, Юн Сан-сан! Его императрица не шевелилась. Владыка, прошедший через тысячи трупов и в одиночку воздвигший величие империи, сломался перед юным преемником, беззвучно крича от разрывающей изнутри боли. До Джин Гём искренне молился об исцелении юноши, и далеко не ради собственной шкуры. Он был преданным подданным империи Ха, гордился своей страной и почитал Императора. Правитель Ёнхви являлся мудрым, выдающимся и справедливым государем, каких не знала эпоха. «Воля Небес ниспослана сыну Неба, но завершается она в судьбах простого народа». Лекарь до сих пор помнил слова, провозглашённые Императором в год его восшествия на престол, когда сам До Джин Гём едва достиг совершеннолетия. И государь сдержал клятву: законы и реформы всегда служили благу людей, а нынешнее процветание Ха было результатом того, что Император без остатка отдал свою жизнь служению стране. Видеть, как этот великий, недосягаемый человек столь безвозвратно гибнет, было невыносимо. До Джин Гём, чьи глаза покраснели от многодневной бессонницы, сфокусировал взгляд и начал аккуратно извлекать иглы из тела Сан-сана. В этот момент вернулся лекарь с отваром. До Джин Гём с помощью мускуса ненадолго вернул Сан-сана в пограничное сознание и заставил выпить лекарство. Чуть позже они аккуратно перевернули мечущегося в бреду юношу на бок, и старший лекарь последовательно ввёл иглы в новые точки: на внутреннюю сторону запястий, под колени, за мочки ушей и в подзатылочную впадину. Несмотря на избыточный жар в сердце и застой энергии, пульс Сан-сана наконец начал постепенно стабилизироваться. «Я смогу. Я должен справиться», — упрямо повторял про себя До Джин Гём, подстёгивая угасающие силы. Всё это время тяжёлый, пронзительный взгляд государя ни на секунду не отрывался от Сан-сана. Его собственные глаза тоже были воспалены и налиты кровью, так что белков почти не было видно. Власть сына Неба способна подчинить себе весь мир, но перед лицом смерти она обращается в ничто. Император снова горько убедился в этой истине. — Довольно спать, очнись, Сан-а, — потребовал государь поздним вечером, вернувшись в покои после спешных государственных дел. Сан-сан снова проигнорировал высочайший указ. Император осторожно протянул руку и едва заметно коснулся его иссохших губ. С того дня, как юноша в одиночку родил детей, прошло двадцать дней. Пульс больного выровнялся примерно пять дней назад, внутренний жар спал, а ледяной холод в конечностях сменился нормальным теплом. Однако Сан-сан по-прежнему не приходил в себя. Даже когда он приоткрывал глаза, в них не было осознанности; он лишь бредил, благодаря чему лекарям удавалось вливать в него лекарства и жидкую рисовую кашицу. От прежнего Сан-сана остались лишь обтянутые кожей кости. Император по привычке поднёс пальцы к его носу и, ощутив ровное, слабое дыхание, выдохнул с облегчением. Побыв с ним ещё немного, он велел подать воду для купания. Вскоре в Куджучхонъёнджон внесли огромную деревянную бадью. Вода была идеальной температуры, а на дне лежал полотняный мешок с целебными травами, который До Джин Гём приготовил лично. Каждую ночь Император принимал целебные ванны вместе с Сан-саном, удерживая его в своих объятиях. Служанки помогли государю полностью раздеться, после чего он бережно поднял спящего в нательном платье юношу и перешагнул через край бадьи. Пар разносил густой, терпкий аромат лекарственных трав, среди которых были сушёная полынь, полезная для послеродового восстановления, а также дягиль, гирчовник, корица и солодка, возвращающие силы и нормализующие циркуляцию крови. Император устроил Сан-сана спиной к своей груди и принялся медленно, бережно массировать его истощённое тело от кончиков пальцев до плеч. Надежда на то, что целебная ванна и массаж вернут юноше ясный разум, угасла ещё в первые дни, но прекратить это правитель не мог. Он был обязан цепляться даже за самые пустые иллюзии. В щемящей, гнетущей тишине прошло около четверти часа. Ни Император, ни слуги, ни дежурившие у дверей лекари не проронили ни звука. Если юноша не очнётся в ближайшее время, ждать чуда больше не имело смысла: истощённая плоть Сан-сана просто сдастся. При этой мысли из глаз государя выкатилась горячая нефритовая слеза. Скользнув по его осунувшейся, напряжённой щеке, нефритовая слеза упала прямо на ушную раковину Сан-сана. Император закрыл глаза и откинул голову на деревянный бортик. Горячая капля, скатившись по ушной раковине юноши, скользнула внутрь слухового прохода. И в то же мгновение, когда едва теплая влага коснулась барабанной перепонки в узком, нежном канале, глубоко в беспросветной тьме беспамятства тело Сан-сана пронзил резкий импульс. По коже пробежала едва заметная дрожь, его грудь слабо приподнялась, а кадык судорожно дернулся. Наконец его веки мелко затрепетали. Длинные, тонкие ресницы медленно взмыли вверх, подобно взмаху крыльев бабочки. — Ах... — вырвался слабый, едва различимый стон. Император вздрогнул от неожиданности и мгновенно выпрямился. — Сан? Сан-сан моргнул, его тело сковал страх от звука этого знакомого голоса. Сначала вернулся слух, а затем перед глазами разлился яркий свет. Собрав последние крохи сил, он слегка приподнялся в воде и повернул голову к мужчине, который обнимал его. — ...Ваше Величество? В затуманенных глазах юноши постепенно проступал проблеск осознания. А вместе с ним его взгляд начал стремительно наливаться отчётливыми, страшными эмоциями. Это были глубокое, леденящее отвращение и дикий, первобытный ужас.