Фаворит императора

Предзакатный сумрак, ещё не успевший окончательно уступить место ночи, проникал сквозь шёлковые занавеси, окрашивая покои в глубокие пурпурные тона. Над бадьей все так же лениво поднимался лёгкий пар. Сан-сан еще несколько раз моргнул. Лекарственная вода, стекавшая по его мокрым волосам, скользила вдоль исхудавшего подбородка и тяжело капала обратно в ванну. Мерный, отчетливый звук падающих капель на мгновение нарушил воцарившуюся тишину. Император, до этого поддерживавший юношу одной рукой за поясницу, второй рукой осторожно приподнял его аккуратный подбородок. Он действовал так бережно, словно прикасался к хрупкому, редкому украшению. — ...Ты действительно пришёл в себя? Сан-сан приоткрывал глаза и раньше, но в прежние разы он лишь бредил в лихорадочном жару, после чего неизменно лишался чувств. Он никого не узнавал. Однако сейчас всё было иначе. Император медленно нахмурился, пристально всматриваясь в лицо мужского фаворита: во взгляде Сан-сана отчетливо проступило осознание. И пусть это осознание было наполнено исключительно тёмными, болезненными эмоциями, у Вашего Величества все равно бешено забилось сердце. — Ты узнаешь меня? Сан-сан не произнёс ни слова. Вместо ответа в его глазах с каждой секундой все отчётливее разгорался затаенный страх. Император терпеливо ждал. He почувствовал, как истощенное тело юноши, покоившееся в его руках, пробила едва заметная дрожь. Наконец Сан-сан судорожно вздохнул; его невысокая грудь приподнялась и тут же опала, отчего вода в бадье пошла мелкими короткими волнами. — ...О-отпустите. Голос был совсем слабым, сорванным и хриплым. Сан-сан, кажется, сам испугался этого звука и испуганно замер. Наперекор его просьбе Император лишь крепче сжал пальцы на его подбородке и талии. — Я спросил, узнаешь ли ты меня. Юноша поспешно опустил голову, избегая этого давящего, неотрывного взглядоа. Вместе с тем он попытался прикрыть грудь дрожащими тонкими руками. Император удивленно приподнял бровь: ушные раковины Сан-сана густо покраснели. Но это не было девичьей стыдливостью. Ваше Величество слишком хорошо знал своего наложника, чтобы ошибиться: Сан-сан испытывал глубочайшее унижение. В каждом его движении сквозило непреодолимое отвращение к стоящему перед ним мужчине. В налитых кровью глазах Императора повеяло могильным холодом. — Решил поиграть в скромность после всего, что между нами было? — ... — Неужели ты действительно делил постель с этим мальчишкой? Даже на этот полный подозрений вопрос Сан-сан ничего не ответил. Напротив, его тело задрожало ещё сильнее, почти до судорог. Ощущая, как внутри все леденеет, Император грубо схватил юношу за плечи и яростно потребовал ответа: — Отвечай! Ты посмел осквернить себя преступной связью, вынашивая моего наследника? — ...Я... я не понимаю, о чём вы говорите. Сан-сан упрямо отводил взгляд, так и не решившись посмотреть правителю в глаза. Император почувствовал, как внутри него закипает неконтролируемое, разрушительное пламя. — Ты отдал своё тело Юну в благодарность за побег? Или вы сошлись еще раньше, и потому он согласился укрыть тебя? Голос Вашего Величества сделался пугающе тихим и ровным. Почуяв в этом тоне смертоносную, леденящую ярость, слуги в ужасе попадали ниц, прижавшись лбами к полу. Но даже тогда Сан-сан промолчал. Император резко разжал пальцы и поднялся, выходя из ванны. Сан-сан воспользовался моментом: он тут же сжался в комок в самом углу бадьи, крепко скрестив руки на груди. — Пока я молился о твоем спасении, я проживал тысячи жизней между раем и адом в один миг. Ха-ха. А ты снова водил меня за нос. — ...Ю... Юн? Я не знаю... не знаю, кто это. У меня... у меня просто очень кружится голова, и ещё... — Не знаешь Юна? Вышедший из воды Император резко оборвал свою пугающую усмешку. Дворцовые служанки, судорожно вытиравшие его мокрое тело дорогими шёлковыми полотенцами, замерли от страха, боясь попасть под горячую руку. Сан-сан поспешно закивал. Император слегка наклонил голову набок, и с его губ сорвался тихий, полный презрения смешок. Учитывая, что юноша перенёс преждевременные роды и двадцать дней находился при смерти, Ваше Величество изо всех сил пытался сдержать гнев и не кричать на него. Но это был предел его терпения. Он резким движением вырвал полотенце из рук перепуганной дворцовой служанки и с силой швырнул его на пол. — Ты заявляешь, что не знаешь мужчину, с которым прожил бок о бок долгие четыре месяца в полуразрушенном, тесном захолустье? От этого громоподобного рыка, напоминавшего рев свирепого демона-якши, Сан-сан погрузился в воду чуть ли не по самый подбородок. — Не знаю... Не знаю! Хнык... Простите меня, я виноват, я так виноват! Юноша судорожно прижал ладони друг к другу перед грудью, отчаянно моля об искуплении. Однако Император усмотрел в этом жесте лишь глубокое оскорбление: ему показалось, что Сан-сан просит прощения за свою измену. Впервые в жизни великий правитель почувствовал себя так, словно его швырнули лицом в грязную сточную канаву. Ярость, только что бурлившая в его жилах, мгновенно остыла, сменившись мертвенно-холодным штилем. Император заговорил вновь, но уже совершенно спокойным, тихим голосом, будто и не кричал секунду назад: — За что именно ты просишь прощения? Сан-сан изменил позу в воде: он опустился на колени и принялся испуганно тереть ладони. Его тело заметно покачивалось от слабости, но Ваше Величество даже не подумал помочь ему. Сейчас для него было важнее услышать, какое оправдание слетит с этих губ. — За то, что я тайком... съел это. Я понял, что вы очень сильно разозлились из-за этого... Юноша действительно принял помощь от принца, но никакой измены не было, это было лишь чудовищным недоразумением. Император ждал хоть каких-то объяснений, пусть даже лживых, но услышанное совершенно не укладывалось у него в голове. Он недоуменно нахмурился. Это было совершено бессвязное признание. — О чем ты говоришь? — Те... ядовитые грибы... Мне было слишком невыносимо, поэтому я пошёл на это. Простите меня. Лицо Вашего Величества превратилось в каменную маску. Он стремительно подошел к бадье и одним рывком вытащил дрожащего Сан-сана из воды. Израненный юноша принялся панически отбиваться, содрогаясь всем своим нагим телом. — Сан. Император грубо перехватил его крошечное лицо пальцами, заставляя смотреть прямо на себя. Сан-сан, не выдержав этого пронзительного, выворачивающего душу взгляда, ответил едва слышным, прерывающимся шепотом: — ...Да. Да, Ваше Величество. — Сколько тебе лет в этом году? — Дерзаю доложить Вашему Величеству, но из-за затяжной и тяжёлой болезни разум молодого господина временно затуманился, отчего он пребывает в глубоком замешательстве, — произнёс Юн Юнгём, низко склоняясь перед Императором после долгого и тщательного осмотра пульса больного. Правитель, сидевший напротив постели в глубоком кресле, хранил угрюмое молчание. Сан-сан тем временем повыше натянул парчовое одеяло, пытаясь полностью спрятать лицо. Он совершенно не понимал, что происходит. «Уже давно миновал двенадцатый день месяца свежей листвы... Мне исполнилось двадцать пять». Юноша ещё никогда не видел Императора столь растерянным и опустошённым. Даже когда Ваше Величество безжалостно допрашивал его, требуя признаться, какой именно яд он принял, его лицо не выглядело столь мертвенно-бледным. Мужчина несколько раз приоткрывал рот, собираясь спросить что-то ещё, но так и не решился. Вместо этого он укутал дрожащего от холода Сан-сана в плотное белое покрывало из шерсти, бережно перенёс его на кровать-кадза и громким голосом велел немедленно позвать старшего лекаря Юна. Сан-сан был в полном смятении. Он был абсолютно уверен, что умер. Тогда, погружаясь в пучину невыносимой боли, он испытывал странное облегчение, хотя в глубине души и сожалел о содеянном, ведь страдания были слишком сильны. Казалось, будто его утробу выжигали раскаленным железом, дробили на части и разрывали изнутри. В этом кошмаре он наконец закрыл глаза. Если человеческая душа действительно бессмертна и гибель плоти — это не конец, он надеялся, что после смерти встретит свою покойную сестру. Но стоило ему приоткрыть веки, как перед ним снова оказался Император. Лишь несколько раз моргнув, Сан-сан с ужасом осознал, что все это происходит наяву. Ему не позволили умереть. И всё же вместо вопроса, почему он выжил, его разум затопил липкий, удушающий страх. Юноша вспомнил, как перед попыткой самоубийства наговорил Вашему Величеству кучу дерзостей, решив, что терять ему больше нечего. Вспомнил он и то, как упрямо притворялся Симнаном во время допросов. Тогда, стоя на пороге могилы, он не боялся гнева правителя, но сейчас, оставшись в живых, он ощутил первобытный ужас. Его снова будут бить. Его снова изнасилуют. Шёлковое одеяло быстро намокало от горьких слёз. Сан-сан слишком отчётливо представлял, что случится дальше: старший лекарь Юн вот-вот покинет покои, и Император, как всегда, взойдет на кровать-кадза. Он сорвёт с него одеяло, начнет кричать, ударит, а затем снова безжалостно раздвинет ему ноги. Сан-сан тихо, беззвучно плакал, спрятавшись под парчой. Его пальцы неосознанно коснулись опавшего, плоского живота. От этих прикосновений становилось лишь больнее. Зачем, ну зачем он выжил? — Если это помутнение временное, к нему точно вернется память? — глухо спросил Император. — ...Молю о пощаде, Ваше Величество, но... вероятнее всего, так и будет, — осторожно ответил Юн Юнгём. — Вероятнее всего? И это говорит мне первый лекарь великой империи? — Из-за затяжной лихорадки дух больного действительно мог рассеяться, подобные случаи уже встречались в моей практике. Одни больные восстанавливают утраченные воспоминания в течение нескольких дней, однако... молю о снисхождении, Ваше Величество... есть и те, к кому память не возвращается никогда. Все зависит от индивидуальных сил организма, поэтому я не смею давать ложных клятв. — Ты полагаешь, я держу тебя на должности доверенного лекаря ради столь бесполезных рассуждений? — Во всем виновата лишь моя ничтожная слабость. Прошу, пощадите меня, Ваше Величество. — Довольно. Мне не нужны бесполезные слуги. Сделай что угодно, но верни его прежнюю память. — ...Я приложу все силы, Ваше Величество. Император отвел взгляд от лекаря. Его тяжёлый взор остановился на подрагивающем под одеялом коме ткани. «Я люблю тебя». Эти слова просто не могли быть концом. Однако, вопреки упрямо сжатым челюстям, глаза Вашего Величества стремительно наполнялись глухой, беспросветной тьмой. Чутье, которое никогда прежде не подводило правителя, сейчас подсказывало ему самое страшное.