Фаворит императора

— Довольно. До рассвета ещё далеко, так что спи. А когда проснёшься... кто знает, возможно, твоя память уже вернётся, — прошептал он, словно вздохнул, и, уткнувшись лицом в шею Сан-сана, сделал глубокий вдох. При этом его ладони продолжали бесстыдно блуждать по телу юноши, пока наконец вновь не устроились на его округлившейся груди. На словах Император велел ему засыпать, но его руки без устали продолжали свои ласки, отчего Сан-сан вскоре жалобно заскулил, точь-в-точь как крошечный щенок. — Ха-а...... Глубокой ночью звуки влажных поцелуев еще долго нарушали тишину опочивальни, прогоняя прочь безмолвие. Спустя изрядное количество времени, в течение которого Император жадно терзал и прикусывал его соски, он внезапно отстранился и спросил: — Ты совсем не вспоминаешь о детях? — ... — Если ты захочешь, я сделаю так, чтобы ты снова мог кормить их грудью. Сан-сан, чью грудь Император все еще крепко сжимал в ладони, подумал, что этот вопрос и сама ситуация, в которой они находились, отдают чем-то порочным и глубоко аморальным. Пускай это случилось лишь однажды, но кормить дитя было для него трепетным и священным чудом. И он никак не мог взять в толк, почему мужчина заговорил об этом именно сейчас, во время столь постыдного и греховного действа. Немного подумав, Сан-сан молча покачал головой. Малыши казались ему невероятно милыми, но он по-прежнему не мог заставить себя поверить, что это действительно его собственные дети. Кормить чужих младенцев грудью казалось ему чем-то противоестественным. И пусть один из них был точной копией его покойного брата Ли Гана, это все равно был не его настоящий Ли Ган. Эта мешанина из чувств, которые он не мог чётко облечь в слова, тяжким грузом давила на сердце. В привычной темноте юноша опустил взгляд на Императора, который теперь уткнулся лицом в его грудь. Этот человек при малейшей провинности мог жестоко избить его, а сейчас как ни в чем не бывало силой забирал его тело. Пускай он и не был супругом его сестры Санволь, делить с ним ложе каждую ночь и вместе растить детей всё равно казалось Сан-сану чем-то в высшей степени неправильным. Внутри него крепло липкое, неприятное чувство вины, будто он совершает страшный грех. «Уж лучше бы эти отношения приносили мне одну лишь чистую боль, тогда было бы намного легче...» Ему было неуютно, неловко, а мысли постоянно путались. Сан-сан судорожно мотнул едва заметно головой, силясь прогнать эти наваждения. Если Император прикажет, он подчинится, но желать этого сам он не имел права. И в этот момент... — Поступай так, как велит твоё сердце, — ровным, безразличным тоном произнёс Император. Услышав столь неожиданные слова, Сан-сан в недоумении слегка склонил голову набок. — Я говорю, делай то, что сам хочешь. Хочешь увидеть детей: ступай и смотри, хочешь кормить их грудью, корми. В эту секунду Император показался Сан-сану по-настоящему чужим. Ведь этот мужчина никогда, даже когда юноша на коленях умолял его о пощаде, не позволял ему поступать по собственному усмотрению. «Похоже, это и впрямь совсем другой, чужой мир». Ему в голову снова пришла эта глупая, наивная мысль. Наблюдая за тем, как наложник ошарашенно и беззвучно смотрит на него, Император запечатлел на его губах легкий поцелуй. — Делай что пожелаешь, ешь что захочешь and бери всё, что приглянется. Твое сердце не должно знать тревог, только так твоя память скорее вернётся к тебе. — ...П-правда? Мне действительно можно?.. — Конечно, — прошептал правитель ему на ухо. От этого интимного шепота Сан-сану сделалось щекотно, и он инстинктивно вжал голову в плечи. Император припал губами к его хрупкой, бледной шее, оставляя на ней глубокие, багровые отметины. — Ха-а, у-ух... мне ничего не нужно, я ничего не хочу, ха-а... — Сан-сан снова начал прерывисто дышать, однако, собравшись с духом, все же решился продолжить: "Я лишь хочу... вместе с Воль... вместе жить с Воль". После того как Санволь умерла, а сам он покинул дворец, Сан-сана не покидало гнетущее ощущение, что он остался совершенно один в этом огромном, холодном мире. А когда не стало и Ли Гана, это чувство одиночества лишь обострилось. Его душе было невыносимо одиноко и зябко. Император оторвался от его тела и посмотрел на него с нечитаемым выражением лица. — Здесь... так просторно, так много места... Думаю, если Воль останется тут со мной, это никому не доставит хлопот... И мы могли бы вместе ходить повсюду, смотреть на сад и дворцы... Когда Сан-сан впервые оказался в императорском дворце, его величие и роскошь настолько поразили юношу, что у него буквально перехватило дыхание. И тогда, в глубине души, он часто лелеял робкую надежду хоть краем глаза взглянуть на эти красоты, прежде чем ему позволят покинуть это место. Но судьба распорядилась иначе, и он оказался заперт в четырех стенах дворца Ённёнгун, не смея сделать и шагу наружу. Как мог простой деревенский парень, который всю свою сознательную жизнь провёл в добровольном заточении, не мечтать о том, чтобы вместе со своей названой сестрой прогуляться по этим дивным местам? Просто ему было невыносимо стыдно перед небесами и людьми за своё позорное положение, и он сам сковал себя невидимыми цепями в Ённёнгуне. Разумеется, это место не было тем самым прежним дворцом, но именно поэтому Сан-сану сейчас было гораздо спокойнее на душе. Ведь здесь ему не нужно было никого и ничего опасаться, живя бок о бок со своей Воль. Однако выслушав его сбивчивую, робкую речь, Император хранил молчание. До Сан-сана мгновенно дошла вся глупость его положения. Ну конечно, с чего он взял, что Император станет исполнять его глупые прихоти? Он опять, точно полудурок, позволил себя одурачить и посмеяться над собой. — ...Простите, я сболтнул лишне... — Надеюсь, ты не имеешь в виду, что я должен принять Юн Санволь в свой гарем в качестве новой наложницы? От столь дикого предположения Сан-сан в ужасе округлил глаза. Как его слова вообще можно было истолковать подобным образом? Содрогнувшись от отвращения, он принялся неистово мотать головой, чувствуя, как от обиды и страха к глазам подступают горькие слезы. Заметив этот испуганный, дрожащий взгляд, Император прыснул со смеху. — Неужели ты ревнуешь? — спросил он с затаённой горечью в голосе. Лицо Сан-сана вытянулось ещё сильнее от крайнего изумления. С чего бы ему ревновать? Император снова глухо рассмеялся, и в этом смехе юноше почудилась странная, звенящая пустота. — Ну же, скажи, что ты ревнуешь. — ...Что? — Умоляй меня, чтобы я ласкал так только тебя одного, чтобы прикасался лишь к твоей груди. И если ты сделаешь это, я исполню твою просьбу, — произнес Император, вновь бесцеремонно сжимая его грудь ладонью и начиная грубо, ощутимо пощипывать и оттягивать сосок. Сан-сан в очередной раз вздрогнул всем телом и судорожно вцепился в чужую руку, пытаясь ее остановить. —... Ва-Ваше Величество... — Ведь ты хочешь, чтобы я ласкал только тебя, верно? В этом вкрадчивом, интимном шепоте явственно ощущалось опасное, непреклонное упрямство. Мужчина явно не собирался останавливаться, пока не услышит от него желаемый ответ. Поколебавшись, Сан-сан тихо выдавил: — ...Да. Я бы очень этого хотел. Я... я ревную. Улыбка Императора стала ещё шире, но Сан-сану показалось странным, что при этом его лицо сделалось еще более несчастным и скорбным. Это мимолетное наблюдение больно кольнуло его сердце. Убрав руку от его груди, Император нежно обхватил ладонями его теплые щеки. — На улице все ещё слишком холодно. Неужели это снова была лишь жестокая шутка? Решив, что ему в итоге отказали, Сан-сан уныло опустил глаза. Но в следующее мгновение Император договорил: — Я дозволю ей войти во дворец в качестве твоей личной служанки. Когда потеплеет, вы сможете гулять вместе везде, где твоей душе угодно. — ...Правда? Это правда? — Разумеется. — Ва... Ваша милость безгранична. Я... я даже не знаю, как выразить свою благодарность... — Вот только скажи мне, неужели ты никогда не задумывался о том, что твоей сестре рано или поздно придет пора выходить замуж? — ...А. Об этом он как-то совсем не подумал. Радость, мгновенно расцветшая на лице Сан-сана, тут же сменилась крайним замешательством. Он всегда смутно желал, чтобы Санволь нашла себе достойного мужа и жила счастливо, но при мысли о том, что она действительно уйдёт в чужую семью, ему становилось невыносимо грустно и тоскливо. Ему хотелось, чтобы они вечно были вместе. Наблюдая за тем, как наложник, которому только что даровали желаемое, снова погрузился в печаль, Император счёл его вид невероятно милым и опять горько усмехнулся. В следующее мгновение он с силой привлек юношу к себе, заключая в крепкие объятия. Поглаживая его аккуратную, круглую макушку широкой ладонью, он произнёс успокаивающим, почти умоляющим тоном: — Ты ведь не можешь желать, чтобы у тебя была семья, а твоя сестра осталась ни с чем? Ради будущего Юн Санволь ты просто обязан всё вспомнить. Понимаешь? Стоит твоей памяти вернуться, и я исполню любое твое желание. Я выдам Санволь замуж за того, кого ты сам выберешь. И даже если ты захочешь сосватать ее за кого-то из князей, сделав ее главной супругой ванби, я не стану возражать. «У меня есть семья?..» Но ведь этот союз не был добровольным, да и о рождении детей он ничего не помнил. И даже если на секунду предположить, что этих малышей действительно произвёл на свет он сам, они ведь явно появились на свет не от большого счастья и взаимной любви... Прижавшись щекой к твёрдой груди Императора, Сан-сан мучительно подбирал слова. Он совершенно не знал, что должен отвечать на подобные речи. Мужчина утверждал, будто юноша когда-то искренне и нежно любил его, и именно поэтому родил этих детей. Император упрямо твердил, что чужая амнезия не способна перечеркнуть прошлое. И всё же, поверить в это прямо сейчас Сан-сан физически не мог... В конечном счете он так ничего и не ответил. На удивление, Император, который в прежние времена непременно силой вытряс бы из него ответ, на сей раз не стал прибегать к угрозам или давлению. Он лишь продолжал мерно и ласково гладить его по голове. Это искренне поразило Сан-сана. Его тело, поначалу скованное сильным напряжением, постепенно расслабилось под этими убаюкивающими, ритмичными прикосновениями. Сам того не заметив, юноша мирно погрузился в глубокий сон. Император, не выпуская его из объятий, тоже прикрыл глаза, однако уснуть ему, как и всегда, было не суждено. Император наконец вынес окончательное решение касательно дальнейшей участи принца Юна. На официальном докладе, поданном старейшинами Клана Императорской Крови из Палаты Чонъинбу, он размашисто начертал кистью всего один-единственный иероглиф «Ка» (可 — «Одобряю»), выполненный киноварью. Эта монаршая резолюция, несущая в себе непреклонную волю государя, в ближайшее время должна была поступить в Академию Халлимвон, дабы облечься в форму официального императорского указа. Юну в статусе императорского принца надлежало отправиться в заморское царство Гара в качестве чрезвычайного посланника, у которого, впрочем, не было и намёка на возможность вернуться обратно. По сути, это решение было не чем иным, как пожизненным изгнанием на родину его покойной матери. Государь опустил тяжелый взгляд на лежавшее перед ним личное прошение, поданное Юном. «Нижайше прошу Ваше Императорское Величество дозволить мне лично удостовериться в благополучии и здравии Вашего Величества Наложника, прежде чем я навеки покину эти земли. Сия просьба продиктована не дерзким желанием выказать свои греховные чувства, но лишь стремлением уходящего очистить свой разум от грызущих его тревог. Убедившись в его безопасности, я оставлю свое сердце здесь и уйду со спокойной душой». «Греховные чувства, значит...» Император погрузился в глубокие думы, мерно побарабанивая кончиками пальцев по лакированной поверхности стола. «Надеюсь, ты не успел разделить с этим ублюдком ложе?» — всплыл в памяти его собственный недавний вопрос, хотя в глубине души он никогда не верил в подобную низость. «Разве способен такой скудоумный калека, как ты, познать истинную любовь? Насколько сильной могла быть твоя привязанность? Я поступил правильно, не поверив тебе. Откуда такому ничтожеству, как ты, знать цену подобным чувствам?» Слова о том, что он не верил ему, тоже были бессовестной ложью. Он верил. Верил безраздельно. Просто его собственное сердце было слишком отравлено непреходящим, сводящим с ума страхом потери. Император горько и зло усмехнулся собственной непростительной глупости. Сорвав со стола лежавшее перед ним прошение Юна, он одним резким движением безжалостно смял бумагу в кулаке и швырнул прочь.