Фаворит императора

— Достаточно. Подавайте следующее прошение. Император не видел ни единой причины для снисхождения. Того факта, что он сохранил принцу Юну жизнь, уже было более чем достаточно, чтобы с лихвой вознаградить его за содействие при благополучном рождении императорских сыновей. Заметив холодный, пугающий блеск в глазах Императора, один из евнухов поспешно подал знак евнуху Квану. Тот торопливо развернул следующий свиток. — Это доклад от Министерства ритуалов ебу. Позволите зачитать? Обычно официальные доклады или прошения зачитывали либо кратко пересказывали высокопоставленные чиновники или евнухи по велению монарха. Едва Император благосклонно кивнул, помощник Кван принялся четко и громко декламировать текст доклада: — Хотя Вдовствующая императрица и не является кровной матерью Вашего Императорского Величества, она была лично возведена в этот статус покойным государем, а потому приходится Вашему Величеству законной матерью. Издревле покой и процветание государства зиждились на сыновней почтительности, высшее проявление которой заключается в уважении к старшим. Вдовствующая императрица без какого-либо официального указа о лишении титула была заточена в стенах дворца Сугангун. Подобное деяние лишено законных оснований и идет вразрез с незыблемыми ритуалами Неба и Земли. Поскольку весь чиновничий аппарат и вся страна пристально следят за происходящим, мы с великой тревогой смиренно просим Ваше Величество: восстановите попранные ритуалы и явите всему миру пример своей безграничной сыновней любви. Пальцы государя мерно застучали по резному подлокотнику трона, украшенному головой священного зверя. Этот монотонный, rhythmичный звук отчетливо разносился в гробовой тишине главного зала Чондэгванмёнджэн. Раз, два, три. Стук внезапно прекратился. Воздух в зале до предела накалился от подступившего напряжения. Император медленно выпрямил спину. — Лишение титула матери? Какие громкие и дерзкие слова. Холодный, проницательный взгляд государя, скользнув по рядам придворных, замер на конкретном человеку. Тот, на ком остановился этот взор, мгновенно распростерся на полу. Это был глава Министерства ритуалов Юг Игён. — Ничтожный раб совершил дерзость... — Вдовствующая императрица была супругой великого покойного государя. Как я мог совершить столь страшный грех перед памятью собственного отца? Неужели в глазах своих министров я выгляжу как безумный человек, поправший все законы морали? В ту же секунду в зале Чондэгванмёнджэн перехватило дыхание у всех присутствующих. Не дожидаясь монаршего приказа, придворные как один рухнули на колени. Шорох их шёлковых чиновничьих мантий прозвучал в тишине пугающе громко. Император вновь неторопливо и вальяжно откинулся на спинку трона. — Вы так легко бросаетесь словами о свержении матери с престола. Я уже начинаю сомневаться, верные ли вы мне слуги или же шайка государственных изменников, задумавших бунт. Как ни посмотри, подобные речи невозможно истолковать иначе как измену. На самом деле свержение или лишение титула матери-императрицы по своей политической тяжести кардинально отличалось от низложения обычной супруги или лишения титула принца. В конфуцианском сословии сыновняя почтительность считалась первоосновой и корнем всех добродетелей. Правитель, заклейменный как непочтительный сын, терял в глазах Страны статус добродетельного Сына Неба. Стоило монарху получить подобное позорное клеймо, как при любом грядущем бедствии или неурожае народ и чиновники неизменно винили бы во всем отсутствие у государя священной благодати. Придворные, которые втайне рассчитывали использовать этот весомый аргумент как орудие давления на Императора, были в высшей степени ошарашены тем, что государь с легкостью обратил их собственное оружие против них самих. — Ваше Величество, наши помыслы чисты, а обвинения чудовищны! Умоляем, явите милость и вникните в суть дела! — Умоляем, явите милость и вникните в суть дела, Ваше Величество! — Умоляем, явите милость и вникните в суть дела! Чиновники, невзирая на свои ранги и должности, принялись неистово биться лбами о каменный пол, отчего по залу разнёсся глухой, частый стук. Император какое-то время хранил леденящее молчание. Эта тишина повисла над коленопреклоненными мужами подобно острому лезвию клинка. Никто из них не смел поднять головы. Лишь спустя изрядное количество времени государь соизволил заговорить вновь: — Когда великий Тхэджо основывал наше государство Ха, он провозгласил конфуцианство основой государства, а закон главным мерилом управления. Таким образом, конфуцианские заповеди стали незыблемым корнем нашей империи. И я, управляя Поднебесной, ни на один день не забывал об этой священной истине. Он медленно окинул взглядом ряды замерших министров и продолжил: — Однако бремя верховного правителя, стоящего над миллионами душ, порой подбрасывает весьма каверзные дилеммы. Я хочу задать вам один вопрос. Как по-вашему, что должно стоять на первом месте: верность государю или сыновняя почтительность? Догадавшись, к чему клонит Император, сановники продолжали безмолвно прижиматься лбами к полу, лишь испуганно переглядываясь друг с другом. Никто не решался подать голос первым. В конце концов великий ученый Чон Гём, сидевший в самом центре первого ряда, прополз на коленях на несколько шагов вперед и почтительно доложил: — Служение родителям есть личный, частный долг каждого человека, в то время как служение Сыну Неба первооснова существования всей Поднебесной. Когда малое вступает в конфликт с великим, какой выбор будет единственно верным? Разумеется, высшее благо и долг перед государством всегда должны стоять во главе угла. А потому верность государю неизменно предшествует сыновней почтительности. Закончив свою неторопливую речь, Чон Гём на долю секунды осмелился вскинуть взгляд на трон. Император оставался безмолвным. Видя, что ситуация накаляется, Юг Игён тоже был вынужден поспешно выползти вперед: — Чтобы исполнить долг сыновней почтительности, человеку для начала необходимо иметь саму страну, в которой он живёт. Верность государю есть не что иное, как сыновняя почтительность, обращённая к государству, а потому долг неоспоримо является первостепенным. Однако монарх по-прежнему хранил молчание. Не в силах выносить эту удушающую, затягивающуюся на их шеях петлю тишины, министры один за другим начали выползать вперед, наперебой выкрикивая свои заверения. Все они, словно сговорившись, смиренно склоняли головы и твердили: — Верность государю превыше всего! Дождавшись, пока выскажется последний из присутствующих, Император наконец слегка постучал пальцами по резному подлокотнику трона, мгновенно развеивая сковавшее зал напряжение. — Я ждал больше месяца, и поскольку никто из вас не решался выступить с честным докладом, я грешным делом подумал, что truth никому не ведома. Но теперь я вижу, что вы все прекрасно понимали. Оттого моё разочарование в вас лишь глубже. Атмосфера в зале Чондэгванмёнджэн мгновенно заледенела. Чиновники вновь лишились дара речи, и им оставалось лишь с удвоенной силой биться лбами о пол. — Довольно. Император властно вскинул руку, призывая присутствующих к порядку. — Теперь вы обязаны четко разграничивать, где ваш долг верности, а где сыновняя почтительность. На мои плечи возложена забота о Поднебесной. Если в любой ситуации я буду слепо следовать лишь сыновнему долгу, мне никогда не удержать порядок в стране. Вдовствующая императрица в частном порядке приходится мне законной матерью, однако, если рассудить строго, она прежде всего является подданной моей империи. Подданная дерзнула нарушить прямой приказ своего правителя: как же мне надлежит поступить с ней? — ...Вашему Величеству надлежит покарать отступницу по всей строгости закона, — осторожно выдохнул Чон Гём. Император хищно улыбнулся. В конце концов, ответ, который они должны были озвучить, был предопределен с самого начала. — Твои слова справедливы. Однако мне, как сыну, было невыносимо тяжело принять столь суровое решение. И эта слабость, заставившая меня колебаться под влиянием личных чувств, является моей непростительной оплошностью. — Ваше Величество, наши помыслы чисты, а самокритика Вашего Величества безгранична! Это мы, Ваши ничтожные слуги, проявили скудоумие и не смогли вовремя направить своего государя, а потому наша вина не знает искупления! Умоляем Ваше Величество покарать нас за это упущение, а дело Вдовствующей императрицы разрешить в строгом соответствии с законами империи! Чон Гём отвесив три глубоких земных поклона, едва ли не касаясь пола затылком. Остальные придворные тут же последовали его примеру, хором повторяя те же слова. Глядя на это зрелище со своего возвышения, Император выдержал паузу и мягко взмахнул широким рукавом: — Раз вы все столь единодушны в своем стремлении, мне трудно пренебречь вашими докладами. Я рассмотрю это дело. На сегодня вы свободны, можете идти. На этом аудиенция была окончена. Так и не добившись желаемого и лишь разбив себе лбы до крови, министры один за другим покинули зал Чондэгванмёнджэн. Оставшись в гордом одиночестве посреди огромного зала, Император вновь принялся мерно барабанить кончиками пальцев по резному подлокотнику. Чрезвычайно rhythmично. Той же ночью государь издал официальный указ, согласно которому Вдовствующая императрица низлагалась до титула Вдовствующей наложницы высшего ранга тхэби. И хотя в указе особо отмечалось, что заточение с неё снимается, а за ней сохраняется право проживать в своих покоях во дворцах Сугангун и Чанёнгун, со всеми подобающими ее новому статусу почестями, отныне она была официально лишена права принимать обязательные утренние визиты почтения со стороны Императора и императрицы. Это означало, что теперь Симнан фактически стал полноправным правителем и единоличным главой Внутреннего двора. И вслед за этим государь принял еще одно бесповоротное решение: пришла пора возвращаться в столицу. Поздней ночью, прежде чем отправиться в главные покои дворца Куджучхонъёнджон, Император решил навестить детское крыло. Кормилицы из числа благородных дам, госпожа Ли и госпожа Хван, со всем почтением и явным трепетом встретили своего повелителя. Государь безмолвно подошел к массивным колыбелям из ценного пурпурного сандала со встроенными высокими бортиками, в которых мирно спали восьмой и девятый принцы. С каждым прожитым днём черты лица малышей становились все более отчётливыми. В облике восьмого принца совершенно точно угадывались черты лица Сан-сана. Как и утверждал наложница, мальчик был поразительно похож на его покойного брата Ли Гана. Император протянул руку и с величайшей осторожностью, едва касаясь, погладил восьмого принца по теплой щёчке, после чего перевёл взгляд на соседнюю колыбель. В жилах девятого принца, без сомнения, текла кровь великого императорского рода Ли: фамильные черты были видны невооруженным глазом. Даже будучи младенцем, мальчик уже обладал ровным, прямым носом и упрямыми очертаниями губ. Вот только разрез его глаз был точь-в-точь как у Сан-сана. Государь ласково провёл пальцем по переносице девятого принца. Это было поистине удивительное, ни с чем не сравнимое чувство. При мысли о том, что эти крошечные существа сотканы из его собственной крови и плоти Сан-сана, где-то глубоко в груди разливалось щемящее, неизведанное ранее тепло. В душе крепла трепетная, нежная привязанность. Имея уже больше десятка детей от других наложниц, Император впервые в жизни проживал подобные эмоции. К тому же, судьба этих мальчиков во многом повторяла его собственную участь. Эти крохи были фактически отвергнуты своей матерью, точно так же, как сам он был предан своей любимой супругой. И пускай Император никогда не выставлял свои чувства напоказ, не проходило и дня, чтобы он в самый неожиданный момент не ловил себя на мыслях о своих маленьких сыновьях. — Когда им исполнится сто дней, я лично дарую им священные имена и велю умерить пышный пир в их честь, — произнёс государь, обернувшись к стоявшему позади евнуху Хану. Тот почтительно склонился в глубоком поклоне.