Фаворит императора

Принц Ён бесследно исчез с борта корабля, направлявшегося в царство Гарагук. Выслушав доклад о том, что матросы совершили погружение, но так и не смогли обнаружить никаких следов, Император на мгновение закрыл глаза. В его мыслях блеклым пятном всплыл образ покойной Мёнбин, чьи черты он уже едва помнил. Вслед за ней перед глазами возникло лицо испуганного второго принца, который когда-то точно так же преданно ловил каждый его взгляд в покоях своей матери. Император вновь открыл глаза. — Дополнительные поиски принесли плоды? — Матросы были направлены вниз по течению реки, однако к настоящему моменту никаких новых известий не поступало. Течение в тех местах было слишком бурным. Учитывая, что несчастье, по всем прикидкам, произошло ещё на рассвете, надеяться найти хоть что-то во время запоздалых поисков было бы глупостью. Оступился ли он случайно или же сделал это намеренно: ведал один лишь Ён-ван, но рассчитывать на то, что он остался жив, не приходилось. Всё сложилось бы иначе, окажись поблизости какое-нибудь случайное судно. Однако едва ли на пути следования императорского корабля и сопровождавшей его флотилии стражи могло находиться постороннее судно. — Придется назначить нового посла. Подготовьте и предоставьте мне список подходящих кандидатов. В конце концов, он и так собирался убрать принца со своего пути, и в ходе этого процесса тот просто исчез. Даже если Ён-вану каким-то чудом удалось ускользнуть от надзора и остаться в живых, человек его масштаба не представлял для государя ровным счётом никакой угрозы. Император не видел причин для того, чтобы упрямо и дотошно преследовать его. Возможно, подобное безразличие было последним проявлением отцовских чувств, которое он всё ещё мог подарить Ён-вану. Поставив на этом точку, правитель перешёл к следующему докладу. Так второй принц Ён-ван навсегда перестал существовать для императорского двора. Завершив рассмотрение государственных дел, Император поднялся из-за стола лишь к наступлению часа хэши (해시 — с девяти до одиннадцати часов вечера). Он ненадолго задержал взгляд на оконных рамах, украшенных плотным узором манджамун. Днём этот узор сиял золотом в лучах солнца, но теперь он потемнел, словно тушь, и отбрасывал на пол блеклые, едва различимые тени. За окном уже вовсю властвовала глубокая ночь. Для визита к маленьким принцам время было слишком поздним. В мыслях государя вновь промелькнул родной разрез глаз, так сильно напоминавший ему о Сан-сане, но он заставил себя стерпеть это тоскливое чувство. Отказавшись от намерения пойти в павильон Соинджон, Император велел верному евнуху Тагану приготовить все для омовения, а сам направился в сторону восточных покоев Доннангак. Стоило ему переступить порог одной из двадцати семи комнат, как перед ним из ниоткуда соткался тёмный силуэт и пал ниц. Это был Муён, командир дворцовой стражи, оставленных для защиты Сан-сана. По правде говоря, в подобных делах не было исполнителя преданнее и удобнее, чем Ли Чжаюнван, однако оставлять его подле наложника государь категорически не желал. Сан-сан слишком остро реагировал на его присутствие. Впрочем, сейчас, в состоянии беспамятства, это вряд ли имело значение. Пока служанки помогали ему облачиться в банный халат, Император внимательно вслушивался в доклад Муёна, который пересказывал будничные, ничем не примечательные новости из жизни Сан-сана. К моменту окончания доклада к дверям покоев как раз подоспел евнух Ли вместе со своими подчиненными из палаты Хонданса. Выслушав известия до конца, правитель отослал слуг прочь и погрузился в глубокую купальню. Ха-а. Тяжёлый вздох Императора растворился в густых клубах поднимающегося пара. Шёл всего лишь второй день их разлуки, но государь уже изнывал от тоски. Разлука с Сан-саном причиняла ему не только душевные, но и вполне осязаемые физические муки. Ему стоило огромных усилий подавить в себе безумное желание сорваться с места, оседлать коня и помчаться обратно в Чхонхвавон. Но насущных дел во дворце по-прежнему оставался целый ворох. Мысленно воссоздавая в голове недавний отчет Муёна о каждом шаге наложника, он устало опустил голову на подушку, которую для него заботливо оставили служанки из Хонданса. Разумеется, его приказы касались в первую очередь безопасности Сан-сана. Но поскольку усадьба и без того охранялась настолько безупречно, что туда не могла бы просочиться даже капля воды, Муёну не оставалось ничего другого, кроме как докладывать о малейших изменениях в настроении юноши. Вести о том, что из-за слабости тела наложник проснулся среди ночи от озноба, или о том, что он подолгу сидит в одиночестве и смотрит в пустоту, посасывая леденец после горького лекарства, заставляли сердце Императора трепетно сжиматься. А известие о том, что Сан-сан каждый день хотя бы раз обходит пустующий боковой павильон и вовсе наполнило его душу глуким восторгом. Вопреки былым опасениям, Сан-сан восстанавливался довольно быстро, однако его выздоровление, похоже, замерло на определенной точке. Известие о том, что юноша просыпается от холода, несмотря на то, что слуги не жалели дров для очага и лучшего угля для курильниц, не на шутку встревожило государя. Впрочем, эти новости вызывали у него не только тревогу. «С таким слабым здоровьем ты теперь точно никуда от меня не сбежишь». То, что даже в подобный момент он ловил себя на уродливом чувстве облегчения, заставило Императора горько усмехнуться и покачать головой. Но в следующее мгновение он резко замер. Причина могла крыться вовсе не в неокрепшем после болезни организме. Государь поразился собственной недогадливости: как он мог не подумать об этом раньше? В те дни, когда беременный Сан-сан совершил свой дерзкий побег, Император, сгорая от невыносимого внутреннего жара, черпал удовлетворение в мысли, что беглец сейчас испытывает точно такие же муки. Ведь Сан-сан тогда тоже всем сердцем любил его. И пускай теперь его память стёрлась, связь между их телами могла остаться прежней. Отсутствие точных ответов злило и угнетало, однако вызывать к себе и без того загруженного заботами До Джин Гёма ради пустых расспросов было бы неразумно. — Ли Чжаюнван. Стоило Императору позвать, как из ночной тени беззвучно появился его верный слуга. — Слушаю вас, Ваше Величество. — Ступай к Ханхо, забери у него парадное одеяние, которое было на мне сегодня, и немедленно отвези его в Чхонхвавон. Одежда, пропитавшаяся его запахом, определенно должна была согреть наложника и унять ночной озноб. И точно так же… — А на обратном пути забери нижнее белье Императрицы. Ему самому тоже был жизненно необходим запах Сан-сана. И чем ближе к телу была эта вещь, тем лучше. Отдав приказ, Император снова закрыл глаза, даже не взглянув на уходящего слугу. Ли Чжаюнван бесшумно растворился в темноте. Очевидно, к тому моменту, как государь неторопливо завершит омовение, верный пёс уже вернётся назад с добычей. Если только этот упрямый мальчишка не заартачится и не откажется отдавать своё белье, что могло немного затянуть дело. При мысли о том, как Сан-сан будет смущённо краснеть и теряться от подобного требования, губы Императора сами собой тронула лёгкая усмешка. В тишине покоев безмятежно текло время. Вода в купальне уже начала постепенно остывать, и государь как раз раздумывал над тем, стоит ли велеть слугам подлить горячей или же пора выходить, как вдруг со стороны порога донёсся едва уловимый, тихий шорох. Этот звук не сопровождался привычными докладами Ханхо или других доверенных слуг. В то же мгновение с губ Императора сорвался смешок. Это был ледяной, презрительный смех. В поле его зрения попала молодая женщина, которая смиренно опустилась на колени и замерла в почтительном поклоне. На ней не было абсолютно ничего из одежды. Это была Со Мён. В восточном крыле дворца Кёнчхонгун насчитывалось двадцать три жилых комнат. О том, в какой именно из них Император решит остаться на ночь, было известно лишь евнуху Тагану и паре доверенных слуг. И хотя правитель заранее велел Ханхо не препятствовать, если во дворец попытаются подослать кого-то подобного, он не ожидал, что заговорщики окажутся настолько расторопны. С момента его возвращения в столицу прошло всего двое суток. — Простите мою дерзость за столь поздний визит, Ваше Величество. Да здравствуйте Император десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет. Император скользнул равнодушным, ничего не выражающим взглядом по обнаженному телу Со Мён, после чего сухо спросил: — Кто тебя прислал? — Дерзаю доложить Вашему Величеству, что вдовствующая императрица милостиво повелела мне явиться к вам и нести ночную службу. Правитель не стал давать волю гневу, но и прогонять женщину не поспешил. Перед тем как переступить порог этих покоев, Со Мён наверняка подверглась самому унизительному и тщательному досмотру, в ходе которого слуги проверили каждое из десяти отверстий на ее теле. При ней совершенно точно не могло оказаться ничего, что представляло бы хоть малейшую угрозу для жизни Императора. Оставив девушку стоять на коленях в прежней позе, он медленно поднялся из купальни. Раздался громкий, отчетливый всплеск воды. Из-за дверей мгновенно выросли фигуры слуг, которые быстрыми, отточенными движениями осушили тело государя большим шелковым покрывалом и помогли ему облачиться в ночные покои. Император сразу же направился к ложу. В его походке сквозила ленивая, вальяжная истома. — Принесите вина. Он небрежно опустился на постель, подперев голову одной рукой, и стоило приказу сорваться с его губ, как перед ним, словно только этого и дожидаясь, возник кувшин со спиртным. Государь лишь мельком взглянул на поднос, который расторопная служанка поднесла к его постели, но ничего не сказал. Его поза на боку выглядела обманчиво расслабленной, однако в этой нарочитой небрежности и полураспахнутых ночных одеждах читался холодный, жёсткий расчет. Все это время Со Мён продолжала неподвижно стоять на коленях. Из-за сковавшего ее ужаса она замерла подобно изящному фарфоровому кувшину или расписной ширме, не смея пошевелить даже крошечным волоском на своем теле. С каждым неторопливым ударом пальцев Императора по краю постели воздух в комнате становился всё более плотным и удушающим от растущего напряжения. Казалось, даже само время перед лицом этого мужчины теряло свой привычный ход и испуганно замирало. Во рту Со Мён скопилась слюна, но она не решалась сделать даже малейший глоток, боясь издать лишний звук. — Подойди ближе и налей мне чашу, — неожиданно произнёс Император, устремив на неё свой тяжёлый взгляд.