Фаворит императора

Взгляд Со Мён дрогнул. Пелена слез заволокла налившиеся кровью белки глаз, но так и не скатилась каплями наружу, поскольку бушующая в её душе неукротимая ярость заставила женщину до предела вытаращить глаза. — Неужели ты думала, будто я не осмелюсь на подобное? Навряд ли. Тебе ведь уже доводилось созерцать это однажды. Ты своими глазами видела, как ему поднесли чашу с ядом. — Принц приходился вам родным сыном! Даже дикие звери не причиняют вреда собственному потомству! — Такова уж мужская природа. Стоит кому-то посягнуть на то, что принадлежит мне, я не стану сквозь пальцы взирать на святотатство, будь передо мной хоть родной сын. Ах, впрочем, тебе этого не понять. Юн ведь даже малейшей искры любовной привязанности к тебе никогда не испытывал. Со Мён яростно стиснула зубы. Сквозь плотно сомкнутые челюсти наружу хлынула бурлящая кровавая пена. Горькая, невыносимая обида словно разрывала её изнутри, заставляя харкать кровью. Её взор до самых последних секунд оставался прикован к государю, будто она вознамерилась и после смерти преследовать его, не отпуская ни на шаг. Однако теперь это было единственным, что оставалось в её силах: напоследок изрыгнуть проклятия слабеющим языком. — Юн Сан-сана… я обязательно приведу его к принцу. Вот уви… Не желая больше слушать этот бред, Император сделал еще одно резкое движение зажатым в левой руке клинком. Голова Со Мён отделилась от тела. Кровь брызнула фонтаном. Полностью омытый этой багровой струей, правитель даже не подумал стереть капли с лица. Он швырнул окровавленный меч на пол и хмуро уставился на свою правую ладонь. — Ваше Величество! Рана слишком глубокая. Я немедленно призову главного лекаря Тхэи! — донёсся до него побелевший от ужаса голос евнуха Хана, но государь словно не слышал слов. Он не мог оторвать взгляда от собственной ладони. Покрытая многочисленными волдырями кожа местами уже лопнула, и теперь сочащаяся сукровица, смешавшись с угольной золой, окрасила ладонь в жуткий багрово-черный цвет. Однако правитель безмолвно созерцал вовсе не эту уродливую, обгоревшую плоть. Он не отрываясь смотрел в самую глуь своей испачканной ладони, где покоился священный артефакт императорского рода: подернутый едва заметными трещинами камень жизни сочного зелено-нефритового цвета. Спустя мгновение Император резко сжал пальцы в кулак, пряча драгоценность. Из жестоко обожженной кисти, смешиваясь с сукровицей, на пол глухо капала кровь, но он совершенно не чувствовал боли. Лицо его потемнело, и он глухо скомандовал: — Мы отправляемся в павильон Чхонхвавон. Прикажи оседлать коня. — Если Вы предстанете перед Императрицей в столь ужасающем виде, его ранимое сердце может и не выдержать, и Его Величество снова лишится чувств. Молю Вас, соблаговолите сперва обработать раны… — Разве я не приказал немедленно подать мне коня?! Какая-то раненая рука сейчас не имела решительно никакого значения. Ему жизненно необходимо было лично удостовериться в том, что с Сан-саном всё в порядке. Пока он не увидит его целым и невредимым, он не сможет сделать ни единого вдоха. Император бесцеремонно оттолкнул евнуха Хана, который в попытке удержать господина едва ли не цеплялся за его полы халата, и размашистым шагом направился к выходу. Служанки, испугавшись его леденящей душу ауры, поспешно бросились в стороны, принимаясь дёргать тяжелые портьеры. В этот самый момент у входа раздался знакомый голос: — Ваше Величество, это Муён. Услышав это, государь замер, словно его сердце со всего маху рухнуло куда-то вниз. По залитому чужой кровью лицу государя беззвучно скатилась одинокая слеза. Он торопливо разжал кулак и вновь взглянул на камень жизни. Тот действительно покрылся едва заметной сеточкой трещин, но его нефритовый блеск оставался столь же ярким и чистым, как и прежде. С Сан-саном просто не могло случиться ничего дурного, но по какой причине Муён вернулся обратно в столь поздний час? Император снова с силой сжал пальцы. Однако он не мог заставить себя сделать и шага вперед, будто неведомая сила мертвой хваткой удерживала его ноги. Губы словно склеились, лишая возможности вымолвить хоть слово. Ему было страшно. Это был третий раз в его жизни, когда он испытывал столь парализующий, первобытный ужас. Первый раз когда Сан-сан умер; второй когда юноша находился на волосок от смерти после рождения принцев; и третий прямо сейчас. Ни один из этих моментов не обходился без страха, но нынешний ужас накатил настолько сокрушительной, удушающей волной, что Император позабыл, как дышать. Он застыл как вкопанный, не в силах пошевелиться, и все, на что его хватало, это просто удерживать равновесие, чтобы не упасть. — Ваше Величество, это Муён. Позволите ли войти? — вновь раздался из-за дверей настойчивый голос гвардейца. Зажатая в кулаке обожженная ладонь государя едва заметно дрогнула. Если камень жизни действительно непоправимо испорчен и этот мир обречен на скорое исчезновение, то что же произойдёт потом? Неужели следующего шанса у них больше не будет? — …Что стряслось? Голос, пропитанный насквозь этим удушающим страхом, прозвучал до того жалко и беспомощно, что Император сам устыдился своего тона. Из-за ширмы донёсся глухой стук преклоненных коленей. — Императрица изволила прибыть лично. Поскольку Ваше Величество ранее соизволили приказать мне беспрекословно исполнять любое повеление Его Величества, если только оно не касается побега, я не осмелился перечить, несмотря на столь поздний час. Вместо ответа государь наконец сумел оторвать от пола словно приросшие к нему стопы. Один шаг, другой и с каждым мгновением его бег становился все более стремительным. В считанные секунды преодолев разделяющее их пространство, Император, не дожидаясь слуг, резко, едва не порвав дорогую ткань, рванул в сторону тяжелую портьеру. Сан-сан действительно стоял там. Живой и невредимый, он испуганно округлил свои и без того огромные, похожие на заячьи глаза, уставившись на него. Мой Сан-сан. Где-то позади раздались тихие, полные ужаса вздохи евнуха Хана и дворцовых слуг. У правителя не было времени размышлять о том, в каком пугающем виде он сейчас предстал перед супругом, и он совершенно позабыл, какая кровавая баня раскинулась прямо за его спиной. Он просто протянул уцелевшую левую руку, крепко перехватил юношу за плечи и с силой прижал к себе, пряча в объятиях. — Сан… Сан-сан, который пришел в главный дворец лишь повинуясь внезапному порыву: ему так хотелось лично спросить у государя о терзающих душу сомнениях, очутился в объятиях с ног до головы испачканного кровью Императора и инстинктивно задрожал всем телом. — Сан, ответь мне. Это действительно ты? — В-Ваше Величество… Там, позади… — пролепетал юноша. Поскольку все занавеси были раздернуты, внутреннее убранство спальни просматривалось от самого входа как на ладони. На полу отчетливо виднелись истерзанные, залитые кровью останки тела и откатившаяся далеко в сторону голова. Всё вокруг буквально утопало в багровых лужах. Подобное зрелище способно было лишить рассудка любого неподготовленного человека. Перед глазами у юноши все поплыло, мысли разлетелись, и в конце концов Сан-сан просто безвольно обмяк на руках у Императора, лишившись чувств. Над императорским дворцом занялось утро. Стайки крошечных птиц облепили покрытую золотом черепицу крыш, оглашая воздух негромким щебетом, а за высокими красными стенами звонко и радостно трещали сороки. Остывший за ночь дворцовый воздух постепенно наполнялся мягким теплом первых солнечных лучей. В восточных покоях дворца Коннёнгун всё ещё царила сонная тишина. Роскошные алые балдахины над ложем были наполовину вкручены, открывая взору внутреннее убранство постели. Свет, струящийся сквозь узорчатые окна с резными фениксами, мягко заливал постель, постепенно разгоняя ночные тени и окрашивая комнату в тёплые золотистые тона. Император сидел, прислонившись к резному столбу кровати, и не отрываясь смотрел на спящего Сан-сана. От ночного безумия не осталось и следа: перед миром вновь представал безупречный, величественный владыка Поднебесной, стоящий надо всеми. И лишь правая ладонь, плотно замотанная белоснежным шёлком, напоминала о событиях минувшей ночи. Пока за окном занимался рассвет, он ни на секунду не отвёл взгляда от супруга. Его взор неотступно, с маниакальной чуткостью блуждал по лицу Сан-сана. Тихое, размеренное дыхание юноши едва заметно колебало шелковое одеяло. Словно боясь, что эта хрупкая нить жизни может оборваться в любой миг, государь пристально следил за каждым движением его приоткрытых губ и мерным колыханием грудной клетки. После того как потерявшего от шока сознание Сан-сана перенесли в Коннёнгун, Император приказал лекарю До Джин Гёму ожидать у дверей. Поскольку До Джин Гём в тот момент находился в павильоне Чхонхвавон, его прибытие во дворец требовало некоторого времени. Пока лекарь был в пути, Император временно поручил заботу о Сан-сане другим придворным медикам, а сам в сопровождении одного лишь Джина поспешил вернуться в Кончхонгун. Там, в его личном кабинете, прямо под массивным письменным столом, в густой тени пола был сокрыт потайной тайник. В самые первые дни после восхождения на престол он недолгое время хранил там государственную печать, но после этого тайник долгие годы оставался пустым. Именно туда он решил спрятать камни жизни. Бережно опустив покрытый трещинами зелено-нефритовый камень в запертый на замок кованый ларчик, он принял из рук Джина второй, жемчужно-белый кристалл, и уложил их рядом. После этого он запер замок, опустил ларец в тайник и плотно закрыл потайную крышку. Однако Император прекрасно отдавал себе отчёт: отныне каждая ночь превратится для него в изощренную пытку. Он с навязчивым, безумным упорством будет раз за разом проверять сохранность этих камней, ежедневно сравнивая глубину трещин и изнывая от непреходящей тревоги. И, возможно, когда-нибудь этот первобытный страх окончательно перейдёт все границы и лишит его рассудка. Ну и пусть. До тех пор, пока Сан-сан остаётся рядом с ним, потеря разума казалась сущим пустяком. Пока Сан-сан жив, он сумеет искусно разыгрывать абсолютное хладнокровие. Император был твёрдо уверен, что сможет и дальше оставаться для всего мира безупречным, непогрешимым Сыном Неба, способным бросить весь мир к ногам своего супруга и их общих детей. Сама возможность испытывать этот безумный, леденящий душу страх была великим благом по сравнению с тем худшим, что могло бы произойти. По-настоящему невыносимым для него было бы совсем иное: будущее, в котором больше не нужно будет бояться. Будущее, где этот заново сотворенный мир исчезнет, вернув его в первоначальную точку пространства и времени. Туда, где Сан-сан мертв, а само существование лишено малейшего смысла. Главное не возвращаться в тот кошмар. Одержимый, лихорадочный взгляд государя по-прежнему был прикован к лицу спящего. Золотистые лучи утреннего солнца, пробравшиеся вглубь постели, наконец коснулись бледной кожи Сан-сана. Стоило этому мягкому свету озарить его лицо, как мерное дыхание юноши едва заметно сбилось. Длинные, аккуратные ресницы сперва немного задрожали, после чего веки медленно приподнялись. Холодные янтарные глаза, ещё не успевшие до конца избавиться от остатков сна, принялись неторопливо фокусироваться на окружающих предметах. Светлые, под цвет глаз ресницы взмахнули подобно крыльям бабочки, на мгновение сомкнулись и снова распахнулись. Словно завороженный этим зрелищем, Император придвинулся ближе и сел на край постели. Он чисто инстинктивно потянулся к нему правой, обожжённой рукой, но вовремя осёкся. Переменив движение, он мягко опустил левую ладонь на теплую щеку Сан-сана. Янтарный взгляд юноши вмиг сделался еще более прозрачным: глаза стремительно наполнялись горькими, горячими слезами. Окончательно придя в себя, Сан-сан прерывистым от подступающих рыданий голосом спросил: — За… зачем вы так поступили?