Глава 16
18 мая 2026 г., 18:05
ГЛАВА 16. АСТОРИЯ
Две недели — и тело Миллер стало родным. Теперь Астория знала его вес; знала, как оно прижимается к ее боку после всего, закинув ногу ей на бедро; знала, как пальцы Миллер выводят рассеянные узоры на ее обнаженной коже. Она знала тот самый характерный прерывистый вдох, когда ее губы находили точку чуть ниже уха Миллер. Она знала, в каких отелях лучший напор воды, в каких матрасы не скрипят, а в каких вестибюли в восемь вечера настолько пусты, что две женщины могут проскользнуть мимо стойки регистрации, не привлекая внимания.
Так прошли две недели. Разные комнаты, тот же голод. По идее, всё это уже должно было стать привычным или, по крайней мере, контролируемым — чем-то таким, что можно разложить по полочкам, как она раскладывала всё остальное в своей жизни.
Но не получалось.
Сегодня они едва успели переступить порог, как руки Миллер запутались в ее волосах. И вот теперь Астория лежала в ворохе дорогих простыней, чувствуя, как на коже остывает пот, и наблюдала за мерцанием городских огней за окном. Миллер свернулась калачиком рядом с ней, ее дыхание выравнивалось, переходя в сон.
Астории следовало бы сделать то же самое. Вместо этого она думала о том, как Миллер смотрела на нее сегодня. Не «во время» — с этим она справлялась: с жаждой, с жаром — а «после», когда они расцепили объятия, и Миллер потянулась к ее лицу с какой-то мягкостью во взгляде. С чем-то, что было опасно похоже на нежность.
«Не надо», — думала Астория. — «Не смотри на меня так».
Пальцы Миллер шевельнулись на ее лопатке, очерчивая линию, которую Астория знала наизусть, хоть и не видела.
— Можно тебя кое о чем спросить?
В животе у Астории всё сжалось.
— Смотря о чем.
— Этот шрам. — Большой палец Миллер коснулся выпуклой кожи. — Я и раньше его замечала. Но ты не обязана рассказывать, если не хочешь.
Тишина затянулась. Астория могла бы уклониться от ответа; она была мастером уходить от темы, она сделала на этом карьеру. Старая травма. Несчастный случай в детстве. Ничего интересного. Слова были наготове: легкие, пренебрежительные — из тех ответов, что пресекают вопросы и закрывают двери.
Вместо этого она сказала:
— Мне было одиннадцать. У нас на заднем дворе был забор — сетка-рабица, местами ржавая. Отец должен был его починить, но он почти каждую неделю работал в две смены, а по выходным пил, так что до таких дел руки никогда не доходили.
Рука Миллер замерла, но не отстранилась.
— Я лезла через забор к соседям. У Дженни Ковальски был батут, и иногда она разрешала мне попрыгать, если я помогала ей с уроками. — Астория почти улыбнулась воспоминанию. Почти. — Я соскользнула. На пути вниз зацепилась плечом за порванное звено сетки и прилично так его распорола.
— Тебе накладывали швы?
— Да, — отрезала она. — Но мы не поехали в больницу. Мать промыла рану перекисью водорода и стянула пластырем. У нас не было страховки. Мы не могли позволить себе визит в отделение неотложной помощи, да даже если бы и могли — ей пришлось бы объяснять, почему ее ребенок без присмотра лазит по сломанным заборам.
Миллер на мгновение замолчала.
— Должно быть, было больно. От перекиси, я имею в виду.
— Было. — Астория вспомнила, как кричала в кухонное полотенце, как дрожали руки матери, как в ванной еще несколько дней пахло ржавчиной и антисептиком. — Но в тот день я кое-что поняла. От слез легче не становилось; они только расстраивали мать, и она чувствовала себя виноватой за то, что не может сделать больше. Поэтому я перестала.
— Перестала плакать?
— Перестала показывать, когда мне больно. Так было проще.
Она почувствовала, как Миллер зашевелилась, приподнимаясь, чтобы заглянуть Астории в лицо. Астория не отрывала взгляда от окна, от спасительной дистанции городских огней.
— Астория.
— Всё нормально. Это дела давно минувших дней. — Она попыталась придать голосу безразличие, но он прозвучал надломленно. — Я в порядке. Шрам почти не виден.
— Я уже не про шрам спрашиваю.
Нежность в голосе Миллер была невыносимой. Астории хотелось отшутиться, перевести разговор на безопасную территорию — туда, где она знала все ходы и выходы. Но после этого рассказа что-то надтреснуло, сорвалась какая-то печать, которую она держала так плотно и так долго, что уже и забыла о ее существовании.
— Валери часто говорила, что я холодная. — Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. — Что я не умею чувствовать по-настоящему. Она говорила это так, будто делилась клиническим наблюдением, будто просто была честной. «Ты не такая, как другие люди, Астория. Ты не умеешь сближаться. Это не твоя вина. Ты просто так устроена».
Миллер не перебивала и не издавала сочувственных звуков. Она просто слушала, ее рука уверенно и тепло лежала на бедре Астории.
— И я ей верила, — продолжала Астория, чувствуя, как сжимается горло. — Годами верила. Думала, что она права, что во мне сломано что-то фундаментальное, что я слишком закрытая, слишком всё контролирую, что во мне чего-то слишком много, а чего-то — не хватает. Она говорила мне это наедине, а потом мы шли на какой-нибудь прием, и она была там очаровательной и теплой. Все ее обожали, а я думала: конечно, она права; посмотрите, как легко это дается ей и как трудно — мне.
— Тот прием, — тихо произнесла Миллер. — Тот самый, где...
— Где она унизила меня перед половиной меценатов Феникс-Ридж? — Астория рассмеялась, и смех этот был похож на скрежет металла. — Да, именно тот. Кто-то спросил, когда у нас будут дети, и она ответила... — ей пришлось замолчать и перевести дыхание, — она ответила, что я едва справляюсь с собственным отделом, и предложила представить, как я буду «справляться» с ребенком. И все рассмеялись, потому что Валери подала это как шутку, а я стояла и улыбалась, потому что, что мне еще оставалось?
— Это не шутка, — прошептала Миллер. — Это жестокость.
— Теперь я это знаю. — Астория посмотрела на Миллер. — Но тогда не знала. Или, может, где-то в глубине души и понимала, но я так привыкла переводить всё сказанное ею на язык, который позволял мне выжить, что уже ничего не видела ясно. Она могла сказать что-то сокрушительное, а через час принести мне вина, размять плечи и сказать, что просто беспокоится за меня, что хочет мне счастья, что она — единственная, кто по-настоящему меня понимает...
Она замолчала. В груди болело — физическая боль, которой она не ожидала.
— Прости. — Голос Астории звучал надтреснуто. — Не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю.
— Потому что я спросила. Потому что ты несла это в одиночку, а теперь не обязана.
— Ты не знаешь, каково было жить с ней. Пятнадцать лет этого... — Астория покачала головой. — Когда я говорю это вслух, звучит чересчур драматично. «Эмоциональное насилие». Как тема из ток-шоу. Но на деле всё было... буднично и постоянно. Мелкие замечания, которые накапливались до тех пор, пока я не перестала узнавать саму себя.
— Это не звучит драматично. Это звучит изнуряюще.
Астория почувствовала, как в груди что-то отпускает, и это незнакомое чувство пугало. Она привыкла, что люди реагируют на рассказы о Валери недоверием или пренебрежением. «Но она же такая милая. Ты уверена, что не преувеличиваешь? У всех бывают трудные периоды». Она не привыкла к простому признанию без осуждения, без попыток что-то исправить или обесценить.
— Я всё жду, когда ты посмотришь на меня по-другому, — призналась Астория. — Как на «испорченный товар» или, что еще хуже, с жалостью.
Миллер потянулась и убрала прядь волос с лица Астории, ее прикосновение было невероятно нежным.
— Я смотрю на тебя, — сказала она. — И вижу человека, который выжил в тяжелых условиях и вопреки всему построил нечто выдающееся. Я не вижу «испорченного товара». Я вижу того, кто научился защищаться, потому что был вынужден, а теперь пытается понять, каково это — доверять.
В глазах у Астории поплыло. Она моргнула, злясь на себя, на эти слезы, которым было не место здесь, в безликом номере, с этой женщиной, которая каким-то образом умудрялась говорить именно то, что нужно.
— Я не знаю, как это делать, — прошептала она. — Что бы это ни было. Я не знаю, как быть с кем-то, кто не...
— Не что?
— Не заставляет меня чувствовать, будто я должна заслужить право просто быть рядом.
— Со мной тебе не нужно ничего заслуживать.
— Вот это меня и пугает.
Они смотрели друг на друга в приглушенном свете; внизу, шестнадцатью этажами ниже, гудел город. Астория чувствовала себя более беззащитной, чем час назад, когда Миллер раздевала ее. Это было другое: показать кому-то те части себя, которые она прятала, раны, которые оберегала, ту девочку, которая научилась не плакать. И всё же Миллер не сбежала. Она всё еще была здесь, смотрела на нее и притягивала к себе.
Астория понятия не имела, что с этим делать. Последовавшая тишина не была неловкой. Это ее удивило.
Она приготовилась к неловкости, ожидая, что Миллер начнет заполнять пространство заверениями, вопросами или благонамеренными комментариями, которые заставят ее пожалеть о сказанном. Но Миллер просто долго смотрела на нее с нечитаемым выражением лица, а затем придвинулась ближе.
Миллер обняла ее, прижимая к своей груди, и положила ладонь ей на затылок. Никаких слов — только тепло, спокойное и неторопливое. Объятие, которое ничего не требовало взамен.
На мгновение Астория замерла — сработал инстинкт, годы тренировок «мне это не нужно». Но Миллер не отпускала и никак не реагировала на это напряжение; она просто продолжала держать ее. И внутри Астории что-то окончательно надломилось.
Она позволила себе просто быть в этих руках.
Это было труднее, чем секс. Секс она понимала — тела, жар, временное отключение мыслей. Но здесь было другое. Позволить кому-то обнимать себя, когда ты чувствуешь себя оголенным нервом; верить, что Миллер не использует эту уязвимость против нее позже и не превратит ее в оружие, как всегда делала Валери.
Рука Миллер медленно перебирала ее волосы — этот успокаивающий ритм заставил горло Астории сжаться.
— Тебе не нужно больше ничего говорить, — пробормотала Миллер ей в висок. — Мы можем просто так полежать.
Астория уткнулась лицом в плечо Миллер и задышала. Простыни пахли сексом, дорогим порошком и чем-то еще, что принадлежало только Миллер — тем самым особым теплым ароматом, которого она начала жаждать в перерывах между их встречами.
Прошло несколько минут, а может и больше. Внизу гудел город, то включался, то выключался кондиционер, и дыхание Астории постепенно выровнялось, попадая в такт с дыханием Миллер. Она начала кожей ощущать все точки их соприкосновения: бедро Миллер между ее бедрами, мягкое давление груди, жар кожи. В этом не было спешки. Просто... присутствие. Напоминание о том, что они обе здесь и обе выбрали это.
Астория повернула голову, ее губы коснулись ключицы Миллер. Она почувствовала, как дыхание Миллер на миг сбилось — легкая заминка, отозвавшаяся теплом внизу живота.
Она подняла лицо и встретилась со взглядом Миллер.
— Всё хорошо? — спросила Астория охрипшим голосом. — Я не знаю, смогу ли я... После всего этого я просто...
— Эй. — Большой палец Миллер очертил ее скулу. — Нам не обязательно что-то делать. Я серьезно. Мы можем просто так лежать.
— Я знаю. — Астория сглотнула. — Но я не хочу просто лежать. Я...
Она не смогла закончить фразу, не нашла слов для того, чего ей хотелось — чего-то, что казалось невозможным: чтобы ее ласкал человек, который только что увидел худшее из ее прошлого и не отшатнулся. Узнать, каков на вкус секс после такой честности.
Миллер наклонилась, и поцелуй был медленным, вопрошающим: «всё ли в порядке? это ли тебе нужно? я здесь». Астория ответила, притянув ее ближе.
Пальцы Астории запутались в волосах Миллер, заставляя ту запрокинуть голову, и она углубила поцелуй с жадностью, которая удивила ее саму. Уязвимость после признания всё еще витала рядом, как тень, но здесь, кожа к коже под смятыми простынями, она переросла во что-то более неистовое: потребность заявить права на этот момент, переписать боль прошлого жаром настоящего. Губы Миллер податливо раскрылись, ее дыхание перехватило, когда язык Астории скользнул внутрь — вкус соли и едва уловимой мяты; глубокие, уверенные движения заставляли тело Миллер инстинктивно выгибаться.
Она прижалась теснее, их обнаженные тела слились, груди соприкоснулись так, что по позвоночнику Астории пробежали искры. Ее руки блуждали: одна скользнула по спине Миллер к изгибу ягодиц, крепко сжимая их и прижимая бедра вплотную к своим. Миллер ахнула в губы, ее собственные руки повторяли эти движения, ногти слегка царапали тело Астории, очерчивая мышцы, закаленные годами изнурительной работы над собой.
Поцелуй прервался лишь на миг — Астория прикусила нижнюю губу Миллер, острый дразнящий укус вырвал у той тихий стон.
— Черт, — прошептала Миллер сорванным голосом; в тусклом свете настольной лампы ее глаза были полуприкрыты. Астория улыбнулась ей в кожу, покрывая поцелуями челюсть и шею, смакуя то, как пульс Миллер частит под ее губами.
Астория сменила позу, мягким, но настойчивым толчком опрокинув Миллер на спину; свет играл на ее высоких скулах. Она снова накрыла рот Миллер поцелуем — на этот раз более медленным, чувственным, их языки сплетались в ритме, который нарастал, как буря. Свободная рука Астории спустилась ниже, скользнула по ребрам, коснулась груди и уверенно сжала ее, очерчивая большим пальцем сосок. Миллер выгнулась навстречу, ее ноги под одеялом слегка разошлись, приглашая к большему. Астория подчинилась; она оставила губы Миллер, чтобы покрыть влажными поцелуями ее шею, покусывая чувствительное место под ухом.
— Обожаю то, какой ты становишься податливой в моих руках, — пробормотала Астория, ее голос звучал низко. Она сжала грудь Миллер, перекатывая сосок между пальцами, пока та не всхлипнула, а затем успокоила его языком, нежно посасывая. Руки Миллер вцепились в плечи Астории, притягивая ее ближе, ногти впивались ровно настолько, чтобы оставить едва заметные красные следы. Воздух между ними стал густым, заряженным их общим возбуждением, простыни шуршали при каждом движении.
Рука Астории скользнула ниже, очертила изгиб бедра и нырнула между ног. Там она помедлила, дразня пальцами кожу, чувствуя жар, исходящий от самой сути Миллер. Их взгляды встретились — взгляд Астории был пристальным и ищущим, в нем всё еще читался тот тихий вопрос, что и в поцелуе, но теперь приправленный желанием и властью. Миллер кивнула, прикусив губу, и пальцы Астории наконец скользнули внутрь, обнаружив, что она уже совсем мокрая и готова. Она начала медленно: один палец кружил по клитору с нежнейшим нажимом, пока Астория наблюдала, как лицо Миллер искажается от удовольствия.
— О боже, Астория, — выдохнула Миллер, подаваясь бедрами навстречу.
Астория наклонилась, заглушая стон глубоким поцелуем, и ввела один палец, затем второй, подгибая их так, чтобы ласкать ту самую точку, от которой всё тело Миллер напрягалось. Ритм ускорился — глубокий и чувственный; большой палец Астории в такт надавливал на клитор, вырывая у Миллер прерывистые вздохи. Руки Миллер не знали покоя: одна запуталась в волосах Астории, другая сжимала ее ягодицу, притягивая немыслимо близко, будто она хотела слить их тела в одно целое.
Не довольствуясь одними лишь касаниями рук, Астория поцелуями спускалась всё ниже — ключицы, живот, мягкая кожа внутренней стороны бедер. Она развела ноги Миллер шире, устроившись между ними. Подняв взгляд, она встретилась с глазами Миллер — беззащитными и жаждущими — и прильнула к ней. Ее губы нашли киску Миллер, язык скользнул наружу, пробуя ее на вкус, слизывая влагу длинными медленными мазками. Миллер вскрикнула, сжимая в кулаках простыни, когда Астория нежно присосала ее клитор, доводя удовольствие до предела.
Астория крепко держала Миллер за бедра, вдавливая пальцы в мягкую кожу, то посасывая, то вылизывая ее. Пальцы внутри продолжали мерно двигаться.
Комната наполнилась звуками — влажными, ритмичными, перемежающимися всё более громкими стонами Миллер, которая шептала имя Астории как заклинание. Сама Астория чувствовала, как внутри всё пульсирует, ее тело напряглось от усилий сосредоточиться только на Миллер.
Тело Миллер натянулось как струна, дыхание стало коротким. — Не останавливайся, черт, пожалуйста, — выдохнула она, одной рукой направляя голову Астории.
Астория что-то промычала ей в кожу, и эта вибрация окончательно столкнула Миллер в бездну. Она кончила с содроганием и криком, ее бедра судорожно сжали голову Астории. Та не отстранилась, продолжая ласкать ее нежными движениями языка, пока Миллер не обмякла.
Но Астория еще не закончила. Она поднялась выше, глубоко целуя Миллер, давая той почувствовать свой вкус на ее губах.
— Твоя очередь, — пробормотала Миллер, но Астория лишь покачала головой с лукавым блеском в глазах.
Она направила руку Миллер к себе между ног, показывая, как она промокла. — Ласкай меня, — потребовала она тихо, и под этим приказом снова проглянула уязвимость.
Пальцы Миллер с готовностью пустились в исследование, кружа по клитору Астории с тем же дразнящим нажимом. Астория подавалась навстречу, неистово целуя Миллер, покусывая ее губы, пока наслаждение нарастало. Она в ответ жадно ощупывала тело Миллер, сжимая ее грудь, притягивая к себе так плотно, что их потная кожа слипалась и скользила. Поцелуи стали неаккуратными, отчаянными, языки сплетались, пока Миллер вводила два пальца, двигаясь в ритм вздохам Астории.
— Сильнее, — прорычала Астория, прервав поцелуй, чтобы прикусить плечо Миллер. Миллер подчинилась, ее большой палец уверенно очерчивал круги на клиторе, и от этих двойных ощущений бедра Астории начали неистово вращаться. Она чувствовала, как пружина закручивается — глубоко и остро. Свободная рука Миллер блуждала, сжимая зад Астории, палец дразнил ложбинку, добавляя искру интенсивности, от которой Астория застонала громче.
Оргазм Астории был мощным: ее тело буквально сжалось вокруг пальцев Миллер, с губ сорвалось хриплое «черт, да!», и она зарылась лицом в шею Миллер, слегка прикусив кожу. Они рухнули вместе, дыхание смешалось, руки лениво блуждали по телам друг друга в лучах затухающего возбуждения.
Астория приходила в себя медленно, по частям. Миллер наполовину лежала на ней, ее рука всё еще была по-хозяйски обернута вокруг талии. Ноги переплелись, простыни сбились куда-то в изножье кровати. Лицо Астории было мокрым.
Она коснулась щеки и удивленно отдернула руку. Слезы. Она даже не заметила, как они потекли.
— Прости, — выдавила она сорванным голосом. — Я обычно не...
— Не извиняйся. — Миллер приподнялась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В ее взгляде не было ни тревоги, ни испуга от того, что Астория дает слабину. Только то самое спокойное присутствие и терпение, которое раз за разом обезоруживало. — Ты как?
Астория задумалась. Тело казалось выжатым, оно всё еще мелко дрожало. В груди ныло — это не была грусть, но и не радость; что-то безымянное вырвалось наружу через эту трещину.
— Не знаю, — призналась она. — Кажется, в порядке. Просто... — Она шумно выдохнула. — Я не знала, что так бывает.
Миллер поцеловала ее в лоб, ее губы на миг задержались на коже. — Как «так»?
«Когда тебя знают и всё равно хотят», — хотелось ответить ей.
— Что это может что-то значить, — сказала Астория вместо этого, и это было достаточно близко к правде.
Миллер крепче обняла ее. Они лежали в тишине, город за окном не умолкал, и Астория позволила себе дрейфовать в этом странном чувстве безопасности.
Спустя какое-то время ее живот заурчал так громко, что Миллер рассмеялась, и этот звук завибрировал на плече Астории.
— Когда ты ела в последний раз?
Астория посмотрела на нее и усмехнулась.
— Еда! — Она снова рассмеялась.
Попыталась вспомнить. Обед состоял из протеинового батончика за рабочим столом между звонками.
— Так давно? Надо что-нибудь заказать. — Миллер потянулась к меню обслуживания номеров на тумбочке, но помедлила, ее рука зависла в воздухе. — Если ты... ну, если хочешь. Я знаю, что в таких местах всё дорого.
Вот оно. Та самая едва заметная заминка, которую Астория начала подмечать: то, как Миллер подсчитывает расходы — привычка, от которой сама Астория избавилась много лет назад. Пропасть между их мирами проявлялась в мелочах.
— Я оплачу, — сказала Астория. — Заказывай что хочешь.
— Ты не обязана...
— Миллер. — Астория перехватила ее руку. — Номер и так записан на мою карту. Позволь мне.
На лице Миллер что-то отразилось: не совсем дискомфорт, но что-то близкое к нему. Такое же выражение появлялось у нее, когда Астория упоминала плотность ткани простыней или сорт вина, который предпочитает.
— Я не пытаюсь... — Астория осеклась, не зная, как с этим справиться. — Это просто ужин.
— Я знаю. — Улыбка Миллер была слишком осторожной. — Всё хорошо, правда.
Всё было «не хорошо», не совсем, но Астория не знала, как это исправить. Она так долго жила в мире, где деньги решали проблемы, что забыла: они могут их и создавать. Или, по крайней мере, порождать дистанцию, которую она не знала, как преодолеть.
Она решила пока оставить эту тему. Миллер заказала бургер и картошку фри — самое скромное, что было в меню, а Астория выбрала лосося, потому что ей было всё равно. Пока они ждали, накинули гостиничные халаты, а когда принесли еду, ели, сидя на кровати по-турецки, словно подростки на пижамной вечеринке.
Эта мысль отозвалась в груди Астории резким уколом. То ли страх, то ли надежда — она сама не понимала.
Было почти двенадцать, когда Астория наконец заставила себя пошевелиться.
— Мне пора. — Но уходить не хотелось. Слова прозвучали фальшиво, как предательство того теплого кокона, который они построили в этой комнате. Но остаться до утра она не могла. У них было негласное правило «раннего ухода», призванное защитить их обеих. Никаких ночевок, ничего, что можно было бы счесть уликой, если кто-то начнет копать.
Миллер кивнула, но ее рука под халатом задержалась на бедре Астории. — Да, я знаю.
Они одевались в уютной тишине, собирая разбросанные вещи. Астория поймала на себе взгляд Миллер, пока надевала юбку, и от этого взгляда в груди снова опасно потеплело. У двери они встали друг против друга. Астория потянулась и поправила воротничок Миллер — жест показался ей на удивление интимным.
— Спасибо, — тихо сказала Астория. — За то, что выслушала. За то, что не... — Она замолчала, не зная, как закончить.
— За то, что не «что»?
— За то, что не дала мне почувствовать, будто меня «слишком много».
Миллер как-то странно усмехнулась, шагнула вперед и поцеловала ее — медленно и нежно. Когда она отстранилась, ее ладони обхватили лицо Астории.
— Тебя не много, — сказала Миллер. — Ты — в самый раз.
Астория не решилась ответить, боясь, что голос ее выдаст, поэтому просто еще раз коротко поцеловала Миллер и заставила себя выйти за дверь, пока не передумала.
Дорога домой прошла в тишине. Астория не включала радио, позволяя безмолвию заполнить салон, пока огни центра сменялись темными улицами района Клиффсайд. Тело всё еще гудело после вечера — от секса, да, но и от разговора, от слез, которые она не собиралась лить, от того, как Миллер ее обнимала.
Она подумала о Линдси.
Колледж, двадцать два года, ее первый настоящий опыт с женщиной. Линдси была как электрический разряд: уверенная, красивая и абсолютно недоступная — чего Астория не понимала, пока не стало слишком поздно. Их хватило на три месяца бешеной страсти, после чего Линдси получила диплом и уехала в Нью-Йорк, даже не оглянувшись. Никакого прощания, только смс: «Было весело. Береги себя».
Тогда Астория усвоила урок: желать кого-то — значит смотреть, как он уходит.
Потом была Валери. Очаровательная, внимательная Валери, которая добивалась Астории с такой настойчивостью, что та почувствовала себя «избранной». Наконец-то кто-то, кто хочет остаться, кто-то, кто видит ее. Вот только версия «остаться» от Валери шла с условиями, которые Астория осознала, лишь, когда увязла слишком глубоко. Годы учебы тому, что близость означает боль, любовь означает контроль, а цена за то, чтобы кто-то остался рядом — это медленное стирание самой себя до полного исчезновения.
Она всегда выбирала женщин, которые подтверждали ее худшие опасения: либо тех, кто уходил, либо тех, кто оставался, но заставлял желать их ухода.
Миллер в эту схему не вписывалась.
Миллер присутствовала рядом так, что это не ощущалось как слежка; она была внимательна, не ведя при этом счет; она была нежной так, что сердце Астории смягчалось, а не сжималось в ожидании удара. Сегодня Астория показала ей самое худшее: бедность, шрам, годы саморазрушения. И Миллер не вздрогнула и не отстранилась. Она просто... осталась.
Всё это должно было быть простым физическим клапаном для сброса накопившегося напряжения. Астория убеждала себя, что сможет не впутывать чувства, что она выучила урок, что ее стены теперь достаточно высоки, чтобы позволить кому-то коснуться ее тела, не задевая ничего другого.
Она ошибалась.
Миллер рушила все ее шаблоны. И вместо того чтобы ждать подвоха и момента, когда нежность превратится в оружие, Астория начинала верить, что этот момент может и не наступить.
И это было самым пугающим.
Она не была готова назвать это любовью. Это слово казалось слишком громким, слишком опасным — это всё равно, что протянуть кому-то нож и показать, куда бить. Но это было нечто большее, чем просто желание и временное забытье, в котором она, как ей казалось, нуждалась.
Астория понятия не имела, что с этим делать.
Она заехала на подъездную дорожку и посидела в темноте. Впереди высился ее дом. Мейв и Миланка Петровичи, прислуга, ушли несколько часов назад. Свет погашен, комнаты пусты, никто не ждет ее — кроме тех, кому за это платят. Она долго сидела в машине, глядя на пустой дом, прежде чем, наконец, заставила себя войти внутрь.
