Глава 18
18 мая 2026 г., 22:37
ГЛАВА 18. АСТОРИЯ
Так продолжалось уже четыре недели, но она до сих пор не могла привыкнуть.
Астория думала, что со временем это пройдет. Полагала, что накал страстей угаснет, превратившись в нечто управляемое — во что-то, что можно аккуратно упаковать и извлекать по мере необходимости, а затем снова откладывать в сторону. Именно так всё работало с Валери в те времена, когда между ними еще всё было хорошо (или то, что со стороны казалось хорошим): просто физическая разрядка, которая никогда не затрагивала ничего по-настоящему глубокого.
Здесь всё было иначе.
Миллер шевельнулась, запечатлела ленивый поцелуй на горле Астории и перевернулась на бок. Ее рука нашла бедро Астории, пальцы начали выводить на нем задумчивые круги. Этот жест был автоматическим — то самое интимное касание, которое рождается из глубокого знания чужого тела, когда уже не нужно задумываться, куда положить руки.
— Ты притихла, — заметила Миллер.
— Я всегда тихая.
— Это другая тишина. — Миллер приподнялась, изучая лицо Астории в полумраке. — Она «хорошая» или «плохая»?
Астория помедлила, обдумывая вопрос, прислушиваясь к своим мыслям и позволяя сонной атмосфере номера заполнить паузу.
— Хорошая, — наконец ответила она. — Наверное.
Уголки губ Миллер поползли вверх.
— Наверное?
— Я к такому не привыкла.
Она почувствовала, как рука Миллер на бедре замерла.
— К чему именно?
«К тому, что я это чувствую; к тому, что так сильно хочу кого-то и чувствую ответное желание, к которому не прилагается список условий», — хотела сказать она.
— К чувству... покоя, — вместо этого произнесла Астория. Это было достаточно близко к истине. — Ну, в смысле, после всего.
Миллер помолчала, а затем приникла губами к плечу Астории — поцелуй был мягким и неспешным.
— Я понимаю, о чем ты.
И она действительно понимала. В этом и заключалась пугающая часть. Миллер осознавала то, о чем Астория умалчивала; она слышала слова, спрятанные между строк. Это должно было казаться вторжением в личное пространство, но приносило лишь облегчение — словно Астория наконец сбросила непосильную ношу, которую тащила так долго, что уже перестала замечать ее вес.
Астория повернула голову. Волосы Миллер были в беспорядке — результат того, что в них зарывались пальцы Астории, — а на щеках всё еще держался яркий румянец. Она выглядела взъерошенной, удовлетворенной и совершенно беззащитной, и при этом зрелище у Астории в груди что-то болезненно сжалось.
«Запомни это, — прошептал какой-то глубокий инстинкт. — Будь внимательна. Будь здесь и сейчас».
Она не знала, откуда взялись эти мысли, знала лишь, что это необходимо — будто ее тело уловило нечто такое, что разум еще не успел осознать.
— Который час? — спросила Миллер.
Астория не хотела знать ответ. Знать — значило признать, что у этого момента есть финал. Что скоро придется одеться, выйти из этого номера, вернуться в свой пустой дом и свою запутанную жизнь. Сейчас ей хотелось остаться в этом подвешенном состоянии, где не существовало ничего, кроме них двоих и простыней, запутавшихся в ногах.
— Уже поздно, — сказала она.
Миллер рассмеялась — низким, теплым смехом, который, казалось, заполнил Асторию до краев.
— Это не ответ.
— Другого не будет.
— Упрямица.
— Ты знала это, когда ввязывалась в авантюру.
Лицо Миллер смягчилось.
— Знала. И знаю. И я не жалуюсь.
Астория потянулась и заправила прядь волос Миллер за ухо. Жест показался ей опасно домашним — так ведут себя пары. Настоящие пары, которые просыпаются вместе, варят кофе и не обязаны освобождать гостиничный номер до полуночи, чтобы не оставлять следов.
Она отдернула руку, словно обжегшись.
— Нам, наверное, пора...
— Знаю. — Миллер вздохнула, но не двинулась с места. — Еще пять минут?
Пять минут. Астория могла позволить это им обеим. Она закрыла глаза, впитывая тепло Миллер кожей, запоминая ее вес, ритм дыхания и этот особенный запах — смесь близости и дорогого отельного мыла.
«Запомни это».
Мысль вернулась, теперь настойчивее. Астория отогнала ее и просто вцепилась в ускользающий момент, отказавшись от анализа, хотя в глубине души понимала: такие мгновения долго не длятся.
Они никогда не длились долго.
Но на этот раз пять минут превратились в десять, а затем в пятнадцать. К тому времени, когда Астория наконец заставила себя подняться, часы на тумбочке показывали 22:47.
— Мне пора, — прошептала она, ненавидя то, как сильно ей не хочется уходить.
Миллер потянулась рядом с ней, по-кошачьи грациозно и не спеша.
— Я знаю.
Для этой части вечера у них тоже выработался свой ритм. Астория одевалась первой под открытым, восхищенным взглядом Миллер, от которого коже Астории до сих пор становилось жарко. Затем следовало прощание у двери — никогда не поспешное, не наигранное; просто поцелуй, который говорил «до следующего раза» без лишних слов.
Сегодня Астория застегивала блузку дольше обычного. Пальцы казались неуклюжими и непослушными.
— Эй. — Миллер возникла рядом, всё еще кутаясь в гостиничный халат. Она перехватила руки Астории, останавливая их. — Ты в порядке?
— Да. — Астория выжала улыбку. — Просто устала.
— Лгунья. — Но Миллер произнесла это мягко, без тени обвинения. Она сама застегнула оставшиеся пуговицы, разглаживая ткань на плечах Астории. — Вот и всё. Вид вполне презентабельный.
— Спасибо.
— Напишешь мне, когда доберешься?
Это была мелочь, самая обычная просьба, но почему-то именно она выбила почву из-под ног Астории. Валери никогда не просила ее писать. Валери было плевать, добралась ли Астория благополучно и добралась ли вообще.
— Напишу, — пообещала она, и это было правдой.
Миллер проводила ее до двери — часть ритуала, совершенно излишняя и даже нелепая в таком маленьком номере, но Астория начала жаждать этих лишних секунд близости. Когда она потянулась к ручке, рука Миллер легла ей на поясницу.
— Доброй ночи, — тихо сказала Миллер.
Астория обернулась. Миллер была так близко: лицо приподнято, губы слегка приоткрыты. Халат соскользнул с одного плеча, обнажая ключицу, которую Астория целовала лишь несколько минут назад. Она выглядела такой притягательной, что это было почти невыносимо.
— Доброй ночи. — Астория подалась вперед.
Поцелуй начался нежно, но пальцы Миллер вцепились в лацканы жакета Астории, притягивая ее ближе, и нежность мгновенно переросла в нечто иное. Ладонь Астории обхватила челюсть Миллер, заставляя ту запрокинуть голову; она углубила поцелуй до того самого гортанного звука, который всегда грозил окончательно сокрушить решимость Астории уйти.
Она так растворилась в моменте, что не слышала шагов, пока они не раздались совсем рядом. Шуршание колес по ковролину и тихий перезвон стекла последовали незамедлительно.
Астория отпрянула как раз в тот момент, когда из-за поворота показался мужчина в бордовой форме отеля, толкавший тележку с заказом. До них оставалось не больше трех метров, когда он поднял глаза.
Он замер.
На одно бесконечное мгновение все застыли. Астория всё еще стояла в дверном проеме, ее рука лежала на талии Миллер, а сама Миллер, в халате, не оставлявшем простора для воображения, всё еще прижималась к ней. Увиденное невозможно было истолковать двояко. Невозможно было выдать это за встречу коллег, друзей или любую другую нелепую версию, которую они могли бы попытаться сочинить.
И тут Астория увидела это: искру узнавания в его глазах. То, как его взгляд сфокусировался на ее лице, опознал ее и сопоставил с образом, который он наверняка видел в новостях, деловых хрониках или светских колонках, освещавших самый громкий развод Феникс-Ридж.
Астория Шепри, миллиардер и генеральный директор, вовлеченная в жестокую юридическую войну с бывшей женой, застукана целующейся с женщиной в дверях отеля в одиннадцать вечера.
Секунды растянулись в вечность. Астория не могла пошевелиться, не могла думать — она лишь наблюдала за тем, как в голове сотрудника идет расчет: что он увидел, что это значит и сколько может стоить такая информация.
Затем он отвел взгляд, пробормотал «извините» и проследовал со своей тележкой мимо них по коридору, не оглядываясь.
Оцепенение спало.
Астория отстранилась от Миллер так резко, что едва не споткнулась. Сердце колотилось о ребра, кожа мгновенно стала холодной и влажной, несмотря на июльский зной.
— Астория...
— Мне пора. — Слова вышли сдавленными и чужими. Она не могла смотреть Миллер в лицо, не могла вынести того замешательства или тревоги, которые наверняка там увидит. — Я напишу.
Она уже летела по коридору прежде, чем Миллер успела что-то ответить. Она шла слишком быстро, каблуки громко стучали по ковру. Она не оглядывалась, чтобы проверить, не остановился ли работник отеля, не наблюдает ли он за ней, не достал ли телефон, чтобы раззвонить о сочном эксклюзиве.
Лифт ехал целую вечность. Астория снова и снова нажимала на кнопку, хотя это было бесполезно, и пыталась сосредоточиться на дыхании — вдох носом, выдох ртом. Так она училась успокаивать себя в худшие моменты жизни с Валери, когда мир сужался до одной цели — выжить.
Когда двери лифта, наконец, открылись, она вошла и прижалась к задней стенке. Семнадцать этажей тишины и собственное отражение в матовых металлических панелях.
В вестибюле было тихо. Она пересекла его на автопилоте, ничего не замечая. Снаружи ночной воздух ударил ее по лицу, как пощечина — влажный и густой.
Она успела дойти до машины раньше, чем руки начали дрожать.
Астория сидела за рулем в темноте, сжимая кожаную оплетку так сильно, что костяшки пальцев заныли. Сердце всё еще бешено стучало — оно не замедлялось с того самого момента в коридоре.
«Он нас видел. Он видел, как я ее целую. Он знает, кто я».
Мысли неслись пулеметной очередью, перебивая друг друга.
«Он знает мое лицо. Все знают мое лицо. А Миллер... Миллер в этом халате, прижимающаяся ко мне, Миллер, издающая этот звук...»
Ей стало нечем дышать. Астория заставила себя разжать пальцы. Кожа руля была влажной там, где к ней прижимались ее ладони. Она слышала собственный пульс в ушах: слишком быстрый, слишком громкий.
Возможно, это пустяк. Сотрудники отелей видят всякое постоянно. Скрытность — часть их работы, особенно в таком месте: элитном бутик-отеле, который специализируется на клиентах, ценящих приватность. Может, он ничего не скажет. Может, ему плевать.
Но... может и нет.
Эта мысль застряла в груди, как заноза.
Он мог вскользь упомянуть об этом коллеге, написать пост в соцсетях или, что еще хуже, продать историю одному из тех желтых таблоидов, которые обожают падение богатых женщин. Или он мог узнать Миллер. Ее лицо тоже мелькало в репортажах о разводе, когда Валери публично негодовала по поводу ее ухода из дела.
Если он свяжет их, если поймет, кто такая Миллер...
Астория подумала о карьере Миллер, о ее репутации, обо всём, что та строила и чего добивалась трудом. И всё это могло быть разрушено только потому, что Астория не смогла держать руки при себе в чертовом дверном проеме.
Ей следовало быть осторожнее. Им обеим следовало, но за последний месяц она позволила себе расслабиться и поверить, что хотеть чего-то настолько сильно может быть безопасно.
Она ведь знала, что это не так. Всегда знала.
Астория сидела в машине на темной парковке и смотрела в никуда; страх, который она сдерживала неделями, наконец, настиг ее.
Дорога домой прошла как в тумане из уличных фонарей и знаков «стоп». Астория не смогла бы сказать, по какому маршруту ехала. Тело действовало механически, пока разум оставался там, в том коридоре, снова и снова видя, как глаза коридорного вспыхивают узнаванием.
Телефон на пассажирском сиденье завибрировал. Она глянула на экран: имя Миллер светилось в темноте.
«Ты в порядке?»
Не «ты добралась?», не «доброй ночи». Миллер видела то же самое, что и Астория. Она всё понимала.
Астория заехала на подъездную дорожку к дому и замерла; двигатель продолжал работать, пока она смотрела на эти три слова. Она могла бы позвонить. Могла бы услышать голос Миллер, позволить ей уговорить себя сойти с края этой бездны, прожить этот страх вместе — так, как Миллер всегда хотела проживать вещи: открыто, честно, как два человека, которые доверяют друг другу.
Но если она позвонит, ей придется произнести это вслух. Придется облечь в слова террор, когтящий ее грудь. И как только они начнут говорить, по-настоящему говорить, одна из них может озвучить то, что витало в воздухе с самого начала: «Может, нам стоит остановиться? Может, это всегда должно было закончиться плохо? Может, нам стоит уйти сейчас, пока не стало еще хуже?»
Астория была не готова к такому разговору.
Потому что она уже знала, что ответит. Знала, что страх реален, как реальна и опасность. Тот сотрудник отеля мог уничтожить всё: ее репутацию, карьеру Миллер, ту хрупкую связь, что они выстроили за месяц.
Астория разбиралась в математике; она построила империю на расчете рисков.
Но когда она думала о том, чтобы уйти — больше никогда не касаться Миллер, не слышать ее низкого смеха, не чувствовать, что тебя знают так, как знает она, — математика переставала иметь значение. Она провела сорок шесть лет, защищая себя, строя стены и держа всех на расстоянии, где ей не могли причинить боль. И к чему это ее привело? К краху брака, пустому дому и жизни, прожитой в такой обороне, что она забыла, каково это — быть увиденной по-настоящему.
Но Миллер видела ее. Она видела сквозь любую защиту, любую маску и любую колкость, которыми Астория отгораживалась от людей. И вместо того чтобы превратить это знание в оружие, как делала Валери, Миллер просто оставалась рядом. Она продолжала приходить и тянуться к ней, словно к спасательному кругу.
Астория не была готова от этого отказаться. Ни из-за страха, ни ради безопасности, ни даже ради защиты самой себя от того, что готовило будущее.
Она взяла телефон, пальцы замерли над экраном. Было столько всего, что она могла бы сказать. «Мне до смерти страшно. Я не знаю, что будет дальше. Я не готова тебя потерять». Слова, которые вывернули бы ее наизнанку, оставили беззащитной и начали бы диалог, который вышел бы из-под ее контроля.
Она резко вдохнула и набрала: «Я в порядке. Уже дома. Поговорим позже».
Она отправила сообщение прежде, чем успела передумать. Это был тот тип ответа, который давал ей время, не отталкивая Миллер. Телефон завибрировал почти мгновенно.
«Хорошо, постарайся поспать. Я рядом, если буду нужна».
Астория смотрела на экран, пока тот не погас.
