Глава 19
19 мая 2026 г., 15:25
ГЛАВА 19. МИЛЛЕР
Курица была почти готова, когда Миллер услышала имя Астории. Она стояла у плиты, помешивая кусочки на сковороде отсутствующим взглядом; все ее мысли были заняты ходатайством, над которым она работала весь день. Телевизор работал для фона — какая-то местная новостная программа, которую она никогда толком не смотрела. Миллер привычно игнорировала происходящее на экране, позволяя голосам дикторов сливаться в белый шум.
Но мозг внезапно выцепил две знакомые гласные: Шепри.
Миллер обернулась, всё еще с лопаткой в руке.
На экране во весь кадр красовался корпоративный портрет Астории. Тот самый снимок, который Миллер видела десятки раз. Рядом замигали жирные красные буквы: «СРОЧНО: УТЕЧКА ДОКУМЕНТОВ ОБНАЖИЛА ХАОС В РАЗВОДЕ ШЕПРИ».
Лопатка со стуком упала на плиту. Миллер подошла к дивану и опустилась на край, нащупывая пульт, чтобы прибавить звук. Диктор был уже на середине фразы.
— ...финансовые отчеты, оказавшиеся в распоряжении редакции Tribune, судя по всему, свидетельствуют о беспорядочных тратах в месяцы, последовавшие за расставанием супругов, включая несколько крупных снятий наличных и переводы на счета, ранее не фигурировавшие в судебных материалах.
На экране замелькали документы. Миллер узнала их мгновенно. Это были материалы раскрытия — те самые финансовые ведомости, которыми юридические группы обменивались еще несколько месяцев назад. Кто-то их сфотографировал и слил в прессу.
— Документы рисуют тревожную картину, — продолжал диктор. — По мнению экспертов в области права, эти разоблачения могут существенно повлиять на текущий бракоразводный процесс.
У Миллер перехватило дыхание. Кадр сменился юридическим аналитиком — какой-то «говорящей головой», которая уже вовсю раздувала сенсацию.
— То, что мы видим здесь, — это система, — говорил он, широко жестикулируя. — Это не действия стабильного руководителя. Траты, время этих снятий... всё это создает образ человека, который, возможно, не в состоянии сохранять контроль над многомиллионной компанией.
Чушь собачья. Пальцы Миллер сжались в кулаки.
Эти финансовые отчеты отражали расходы, связанные с разводом. Астория купила дом после того, как съехала из общего особняка, чтобы начать жизнь с нуля, и она оплачивала работу двух команд юристов. Разумеется, структура ее расходов изменилась. У любого бы изменилась.
Но вырванные из контекста, снятые под неудачным углом и зачитанные вслух дикторами, которые в глаза не видели Асторию, они превратились в оружие. Ее обвиняли в неуравновешенности, нестабильности и профнепригодности.
Репортаж продолжался, гоняя по кругу одни и те же документы и разгромные выдержки. Миллер сидела на диване как парализованная. Запах подгорающей курицы, наконец, достучался до сознания, но она не шелохнулась, чтобы выключить плиту.
Телефон завибрировал раз, другой, третий. Она бросила взгляд на экран. Сообщения от коллег из фирмы.
«Видела новости?»
«Матерь божья, дело Шепри теперь на каждом углу».
«Это же твое старое дело? Что там стряслось?»
Миллер перевернула телефон экраном вниз и продолжила смотреть. Теперь показывали штаб-квартиру Shepry Global — ту самую стеклянную башню в центре, мимо которой Миллер проезжала сотни раз. Репортер у входа задыхался от восторга, вещая о котировках акций, обеспокоенности совета директоров и о том, что всё это значит для будущего компании.
Ничего из этого не имело значения. Суть была в другом.
Суть была в том, что кто-то взял конфиденциальные документы из незавершенного судебного процесса и передал их прессе. Кто-то решил, что Асторию Шепри нужно публично унизить, выставив ее личные счета на всеобщее обозрение.
И Миллер точно знала, кто этот «кто-то».
Она вспомнила Валери в конференц-зале несколько месяцев назад, когда та пыталась убедить Рэйчел использовать сфабрикованные улики. Вспомнила ее холодную ярость, когда Миллер поймала ее на лжи. Таков был почерк Валери: переписывать реальность под себя, а затем улыбаться, проворачивая нож в ране.
И теперь она делала это в вечернем эфире, превращая частную информацию в карательный инструмент.
Миллер, наконец, встала и прошла на кухню. Курица обуглилась, над сковородой поднимался темно-серый дым. Она выключила конфорку и переставила сковороду в раковину, но не стала ее мыть. Она просто стояла, упершись руками в столешницу, и смотрела на испорченный ужин, к которому не собиралась прикасаться.
Снова вибрация. На этот раз Надя. «Милая, ты смотришь новости? Позвони нам, если захочешь поговорить».
В горле у Миллер встал ком. Она быстро набрала ответ: «Я в порядке. Позвоню завтра». Нажала «отправить» и снова положила телефон экраном вниз.
На самом деле она была не в порядке. Она стояла на своей кухне, пока женщину, с которой она спала последний месяц, буквально четвертовали по телевизору, и она ничем не могла помочь. Она не могла прийти к ней домой, не могла сесть рядом, пока та переживает этот шторм, не могла даже публично признать, что знает Асторию хоть как-то иначе, кроме как адвоката противной стороны по делу, от которого она отошла месяц назад.
К тому времени, как Миллер вернулась на диван, в новостях перешли к прогнозу погоды. Она выключила звук и сидела в тишине, а мысли в ее голове бились друг о друга, словно камни в бетономешалке.
Это Валери слила документы. Миллер была уверена в этом на сто процентов. Никто другой не стал бы действовать так расчетливо, так осознанно стремясь к публичному унижению. Больше это никому не выгодно.
И если Валери пошла на такое — если она готова выжечь всё дотла, используя финансовые отчеты, — на что она пойдет, если узнает о Миллер?
В голове эхом отозвался голос Рэйчел. Тот разговор в кофейне две недели назад: «Она задает вопросы. Ищет компромат. Если есть хоть что-то, она это найдет».
Миллер обещала быть осторожной; она убедила себя, что этого будет достаточно.
Но глядя на сегодняшний выпуск новостей, она осознала то, чего не понимала до конца раньше. Подозрения Валери переросли в нечто более опасное — она вышла на охоту. А когда Валери находит добычу, она не колеблется. Ее не волнует этика, справедливость или сопутствующий ущерб. Она просто уничтожает.
Если Валери узнает о связи Миллер и Астории, она заявит, что Миллер саботировала дело, снабжая противника информацией. Это ложь, конечно, но это не будет иметь значения. Одного обвинения хватит, чтобы разрушить карьеру Миллер, подорвать авторитет Астории и превратить всё судебное разбирательство в хаос.
Их роман стал заряженным оружием, и Валери как раз искала, где у него курок.
Миллер взяла телефон, большой палец замер над именем Астории. Ей хотелось позвонить. Услышать ее голос, спросить, как она, сказать, что она едет к ней. Но она представляла, что творится на другом конце провода: звонки адвокатов, совещания пиарщиков, Глория, отбивающаяся от запросов, пока Астория справляется с последствиями так, как она обычно это делает — в одиночку. Она сейчас в режиме «кризис-менеджмент», и все ее стены возведены до небес.
Миллер ничем не сможет помочь. Она станет лишь еще одной проблемой, которую нужно улаживать.
Вместо звонка она набрала сообщение: «Видела новости. Мне так жаль. Я рядом, если буду нужна».
Ответ пришел почти через час. «Тяжелая ночь. Джеральд занимается этим. Я в порядке».
Всего три фразы, вежливые и сухие — так отвечают коллеге. И хотя Миллер понимала, что Астория сейчас в режиме выживания, закована в броню Снежной Королевы, в груди всё равно заныло.
Она написала: «Думаю о тебе», и на этом закончила.
Вечер тянулся безвольно. Миллер пыталась читать, но не могла сосредоточиться; пыталась прибраться на кухне и бросила на полпути. К девяти она уже была в постели — лежала в темноте, глядя в потолок, а мысли ходили по кругу.
Она думала об Астории, которая смотрит новости в одиночестве в том большом доме на утесе. В доме, который Миллер никогда не видела, потому что они всегда встречались в отелях, всегда разделяли жизнь на сектора, всегда убеждали себя, что держат ситуацию под контролем.
Но это было не так.
Миллер лежала в темноте, храня тайну, способную погубить обеих, и не могла уснуть. К утру она знала, что должна сделать. Она не хотела расставаться, но она отказывалась быть тем оружием, которым Валери уничтожит Асторию.
Правильный поступок был очевиден. Но от осознания этого ей хотелось кричать.
В ту ночь навигатор Миллер привел ее на частную дорогу, петляющую по Клиффсайду, мимо закрытых ворот и владений, скрытых за изысканным ландшафтом. Дом Астории стоял в самом конце, прямо над океаном. Современная архитектура, стеклянные стены, ловящие последние отсветы вечернего неба, и дикие растения, обрамляющие дорожку. Место, где можно было бы полностью исчезнуть из мира.
Миллер припарковалась на круговом заезде и немного посидела. Через лобовое стекло она видела входную дверь — тяжелое дерево, дорогая латунь — а за ней женщину, которой ей предстояло причинить боль.
Она вышла из машины прежде, чем успела передумать. Путь до двери казался бесконечным. Каблуки стучали по камню слишком громко в вечерней тишине. Ни соседей, ни шума машин — только далекий рокот волн об утес и бешеный стук собственного сердца.
Она нажала на звонок.
Астория открыла почти сразу, будто ждала. На ней была одежда, в которой Миллер ее никогда не видела: мягкие брюки, объемный свитер, волосы рассыпаны по плечам. Она выглядела изможденной. Тени под глазами стали темнее, чем два дня назад, а лицо осунулось от недосыпа и стресса.
— Миллер. — Голос Астории был ровным и настороженным. Она внимательно смотрела на Миллер, считывая ее состояние. — Что-то случилось?
Миллер открыла рот, но слова застряли. Она репетировала эту речь в машине, выстраивала фразы в ряд, но стоя здесь — глядя на такую Асторию, мягкую и усталую, — она всё забыла.
— Можно войти?
Астория молча отступила, пропуская ее. Интерьер соответствовал внешнему виду: открытая планировка, окна в пол, мебель, которую будто подбирал дизайнер, а не живой человек. Всё в приглушенных тонах — кремовый, серый, капли темно-синего; дорого, со вкусом и абсолютно безлично. Миллер искала глазами фотографии, книги — хоть какие-то следы того, что здесь кто-то действительно живет.
Почти ничего.
Она заметила ноутбук на кухонном острове и одинокую кофейную чашку в раковине. Слабый запах чего-то, что могло быть ужином.
Вот куда Астория возвращалась каждую ночь. В этот красивый пустой дом на краю обрыва.
— Весь день разгребаю последствия, — сказала Астория, проходя в гостиную. Она не села, просто встала у окна, скрестив руки на груди. — Джеральд считает, что мы сможем это купировать. В финансовых отчетах нет ничего противозаконного, просто траты, которые выглядят скверно без контекста. Готовим заявление.
— Это хорошо. — Собственный голос показался Миллер чужим.
— Совет директоров обеспокоен, разумеется. Акции утром упали на три процента, хотя уже начинают выравниваться. — Астория говорила быстро — так она всегда делала, когда пыталась взять ситуацию под контроль. — Пиарщики хотят, чтобы я дала интервью, что-то в сочувственном ключе, но я сказала им...
— Астория.
Та замолчала и сглотнула, прежде чем продолжить.
— Ты ведь пришла не о моей пиар-стратегии говорить, так?
— Нет.
В воздухе повисла тяжелая тишина. Миллер чувствовала лишь давящий груз в груди.
— Я больше не могу так, — выдохнула Миллер.
Астория не шелохнулась, словно окаменела.
— Эта утечка, — продолжала Миллер, заставляя себя говорить. — Это сделала Валери. Ты сама это знаешь. И если она готова зайти так далеко с документами, если готова публично унижать тебя ради выгоды... — Она сделала вдох. — Она ищет что-то, что можно использовать против тебя. Против нас обеих. Рэйчел предупреждала меня недели назад, что Валери подозревает и задает вопросы. И вот результат.
— Я знаю, — тихо отозвалась Астория.
— Если она узнает о нас, она в это вцепится. Скажет, что я сливала тебе информацию, пока была в деле. Что я саботировала процесс изнутри. Это ложь, но это неважно. Она потащит это в суд, в прессу, куда угодно. Твое дело превратится в хаос, а моя карьера будет разрушена. — Миллер почувствовала, как голос дрогнул, и возненавидела себя за это. — Я не могу стать тем, что тебя погубит.
Астория не отвечала. Она просто стояла со скрещенными руками, ее лицо было непроницаемым, как всегда. Секунды растягивались, становясь невыносимыми.
— Скажи хоть что-нибудь, — прошептала Миллер.
— А что ты хочешь услышать?
Вопрос был как пощечина. Миллер ожидала... честно говоря, она сама не знала чего. Спора, попытки возразить. Она ждала, что Астория скажет, что она неправа, что они что-нибудь придумают, что она не позволит Валери победить.
Вместо этого перед ней была та самая Снежная Королева, которую Миллер впервые встретила на медиации — женщина, которая смотрит сквозь людей, будто они не стоят внимания.
— Я хочу, чтобы ты сказала, что я неправа, — вырвалось у Миллер. — Хочу, чтобы ты поборолась со мной за это.
В глазах Астории что-то мелькнуло. Миллер не могла понять — боль это, смирение или что-то еще.
— Ты права. — Ее голос был бесцветным. — Ты поступаешь разумно и практично, защищая себя.
— Я защищаю нас.
— Никаких «нас» нет. — Руки Астории еще сильнее сжались на груди. — И быть не может. Ты сама только что это сказала.
Миллер почувствовала, как эти слова сбивают ее с ног. Она сделала шаг вперед, но замерла, когда Астория не шевельнулась и не протянула руки навстречу.
— Всё не так... — Горло перехватило. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, Астория. Я делаю это не потому, что хочу.
— Я знаю.
— Тогда почему ты не борешься?
Челюсть Астории сжалась, и на мгновение Миллер показалось, что ее самообладание дало трещину, что наружу рвется что-то необузданное и отчаянное. Но видение исчезло так же быстро, как появилось — всё снова было заперто на замок.
— Потому что ты права, — тихо повторила Астория. — Это всегда должно было закончиться. Мы обе это знали. Мы просто позволили себе притворяться.
Миллер смотрела на нее во все глаза. Это была не та женщина, которая открылась ей, рассказывая об издевательствах Валери. Не та, что дрожала в ее объятиях и шептала в темноте то, чего не говорила никому. Это был кто-то другой — человек, закованный в броню и уже отступающий за стены, на которые Миллер не взобраться.
— Астория, пожалуйста.
— Тебе пора идти. — Голос Астории был твердым, слишком твердым. — Ты пришла, чтобы покончить с этим. Заканчивай.
Слова повисли между ними. Миллер почувствовала, как слезы обжигают глаза, и моргнула, заставляя их отступить. Она не станет плакать, не станет разваливаться на части, пока Астория стоит здесь как статуя.
Ей хотелось пересечь комнату, взять лицо Астории в ладони и заставить ее увидеть, что Миллер это тоже убивает. Что она выбирает этот путь не потому, что он легкий. Что уйти от Астории — самое сложное, что она когда-либо делала.
«Я влюбляюсь в тебя».
Слова так и просились наружу, отчаянно ища выход. Она сглотнула их.
Какой смысл их произносить? Астория уже всё решила: она не будет сражаться, спорить или давать Миллер хоть какую-то зацепку. Она ее отпускала. И Миллер не знала, почему — потому ли, что Астории было всё равно, или потому, что ей было слишком не всё равно, чтобы просить Миллер остаться.
— Прощай, Астория, — прошептала она.
Астория кивнула. Ее лицо было бледным, словно высеченным из камня.
— Прощай, Миллер.
Миллер заставила себя развернуться и пойти к двери, хотя каждая клетка тела кричала ей остановиться. Ее рука уже лежала на ручке, когда голос Астории заставил ее замереть.
— Миллер.
Она оглянулась. Астория стояла на том же самом месте, ее силуэт четко выделялся на фоне темных окон. Она казалась меньше, какой-то хрупкой — Миллер никогда ее такой не видела.
— Спасибо, — мягко сказала Астория. — За то, что пришла лично.
Горло Миллер окончательно сдавило. Она кивнула, не доверяя себе, и вышла в ночь. Она успела дойти до машины прежде, чем брызнули слезы, и проехала всего три квартала, прежде чем была вынуждена прижаться к обочине.
Истерика, начавшаяся еще на подъездной дорожке, не утихала. Слезы размывали дорогу, фонари, темные очертания домов. Она ехала вслепую, руки на руле тряслись, и какая-то отстраненная часть мозга понимала: она либо разобьется сама, либо убьет кого-то, если не остановится.
Она свернула на боковую улочку, поставила машину на паркинг, не заглушая двигатель. Закрыла лицо руками и зарыдала в темноте. Это не было красивым плачем. Ни тишины, ни достоинства, ни той скорби, которую можно аккуратно упаковать и контролировать. Это было уродливое, захлебывающееся горе, которое рвалось из самых глубин груди. Она рыдала, пока не заболело горло и не зажгло глаза. Пока внутри не осталось ничего.
Затем она сидела в тишине и смотрела на приборную панель.
Она поступила правильно. В этом не было сомнений. Валери копала, их роман был бомбой замедленного действия, и если бы они остались вместе, это уничтожило бы обеих. Миллер сделала то, что должна была, чтобы защитить их.
Но это не было похоже на защиту. Казалось, она собственноручно вырезала что-то жизненно важное из собственной груди и оставила это кровоточить на полу в доме Астории.
Часы на панели показывали 21:47. Она просидела так почти двадцать минут. Миллер вытерла лицо тыльной стороной ладони, посмотрела в зеркала и выехала на дорогу. Весь путь до дома прошел как в тумане — ни светофоров, ни перекрестков она потом не вспомнила.
В квартире было темно. Она не стала включать свет — просто заперла дверь, бросила ключи на столешницу и прошла в спальню, даже не потрудившись раздеться.
Она легла поверх покрывала прямо в рабочей одежде и уставилась в потолок.
Никогда еще квартира не казалась такой тихой и пустой. Она прожила здесь три года, и ей всегда нравилось уединение, это пространство, принадлежавшее только ей. Но сегодня тишина давила на нее, как непосильный груз.
Надо было поесть. Внутри была пустота, но от мысли о еде ее мутило. Надо было сходить в душ и смыть с себя запах дома Астории. Надо было поспать. Завтра придется вставать, идти на работу и притворяться, что всё в порядке.
Вместо этого Миллер просто закрыла глаза.
Она думала об Астории, стоящей у окон. О том, что та не боролась. О том, как легко она позволила Миллер выйти за дверь.
Слова Астории — «спасибо за то, что пришла лично» — прокручивались в голове снова и снова. Она сказала это так, будто Миллер была просто коллегой, принесшей дурные вести. Может, Миллер сама выдумала эту связь? Эту уязвимость, те мгновения, когда Астория смотрела на нее как на величайшую ценность? Может, Астория всё это время просто играла роль — так же, как она играет их в советах директоров и залах суда?
Но она в это не верила. Она чувствовала то, что было между ними. Видела Асторию настоящей после стольких лет изоляции. И всё же Астория не стала бороться. Миллер не знала, что это значит.
Она повернулась на бок и притянула подушку ближе. Слезы высохли на лице, стягивая кожу, но она не пошла умываться. Она осталась в темноте, позволяя себе прочувствовать весь вес потери и очертания той пустоты в сердце, где раньше была Астория.
