Глава 22
19 мая 2026 г., 20:47
ГЛАВА 22. МИЛЛЕР
Платье было совершенно ни к чему.
Миллер рассматривала свое отражение в зеркале ванной, поправляя вырез зеленого платья с запахом, которое купила два года назад на свадьбу коллеги. Оно должно было подчеркивать достоинства — Сиенна говорила, что этот цвет выгодно оттеняет глаза, — но сегодня казалось, что она слишком старается. Так оно и было. И в этом заключалась вся проблема.
Прошло ровно три недели с тех пор, как она уехала от дома Астории со слезами на глазах. Двадцать один день она вставала, шла на работу, возвращалась домой и лежала в темноте без сна. Она сама того не желая похудела на три килограмма. Бегать она стала быстрее, потому что никак не могла сбавить темп — тот, что раньше казался медитативным, теперь стал изнуряющим.
А сегодня вечером она шла на свидание.
Лиза из отдела гражданского судопроизводства прижала ее в комнате отдыха в понедельник — глаза так и сияли, вид заговорщический. «Я знаю одну девушку, она тебе идеально подойдет. Умница, с чувством юмора, красавица — работает корпоративным юристом в "Уитфилд и Холт". Недавно рассталась с парой. Мне кажется, вы поладите».
Миллер согласилась прежде, чем успела подумать. Возможно, это именно то, что ей нужно: доказательство, что она способна хоть что-то почувствовать к другому человеку. Доказательство того, что отношения с Асторией не были единственно возможным вариантом — просто одним из, тем, который она завершила по веским причинам.
Она в последний раз взглянула на отражение, схватила ключи и вышла, пока не передумала.
Ресторан назывался «Barlow's» — заведение в стиле «ферма-стол» в реконструированном складском районе. Миллер десятки раз проходила мимо, но ни разу не заходила внутрь. Белые кирпичные стены, лампы Эдисона, столы из переработанного дерева — то самое место, где за салат просят восемнадцать долларов и называют его «авторским».
Кара уже была там, когда пришла Миллер. Она сидела за столиком у окна с бокалом белого вина. Увидев Миллер, она поднялась, и первой мыслью той было: Лиза не соврала.
У Кары были темные волосы, подстриженные в каре, четкие скулы и теплая, но не подобострастная улыбка. На ней была шелковая блузка рыжеватого цвета. Двигалась она как человек, которому абсолютно комфортно в собственном теле. Она была объективно красива и объективно была именно тем типажом, который должен был заинтересовать Миллер.
— Миллер? — Кара протянула руку. — Я очень рада, что ты пришла. Лиза много о тебе рассказывала.
— Надеюсь, только хорошее. — Слова вылетели на автопилоте. Миллер пожала руку — крепкая хватка, гладкая ладонь — и ничего не почувствовала.
Они сели, изучили меню и сделали заказ. Кара спросила о специализации Миллер, и та услышала, как объясняет тонкости семейного права, баланс между судом и медиацией и то, как она к этому пришла. Кара умела слушать: наклонялась в нужные моменты и задавала уточняющие вопросы, показывая, что она внимательна.
— Должно быть, это эмоционально выматывает, — сказала Кара. — Находиться в эпицентре худших моментов в жизни людей.
— Бывает. — Миллер отхлебнула вина, вкуса которого не почувствовала. — Но есть некое удовлетворение в том, чтобы помочь им пройти через это и найти путь в будущее.
— Лиза упоминала, что ты горишь своим делом. Сказала, что ты один из самых принципиальных адвокатов, которых она знает.
В груди у Миллер потяжелело. Принципиальный. Она вспомнила гостиничные номера, тайные встречи и все те черты, которые всё равно переступила.
— Это очень любезно с ее стороны.
Принесли закуски. Кара заказала буррату с томатами, базиликом и оливковым маслом; Миллер — брускетту со свеклой и козьим сыром, которую она ковыряла вилкой, почти не притрагиваясь. Беседа текла достаточно легко: Кара рассказывала о своей работе в сфере слияний и поглощений, забавную историю о клиенте, который пытался обсуждать условия сделки прямо на балетном выступлении дочери, и о недавней поездке в Португалию.
Миллер смеялась там, где нужно, и задавала вопросы. Но за всем этим не было ничего. Ни искры, ни трепета, ни того мгновения, когда воздух меняет плотность, пульс учащается, а ты ловишь себя на том, что непроизвольно подаешься вперед. Кара коснулась ее руки, чтобы подчеркнуть свою мысль, и Миллер почувствовала давление ее пальцев, но не ощутила и капли того электричества, которое должно было за этим последовать.
Она всё ждала, когда это произойдет, когда что-то внутри щелкнет, как это было с Асторией. Вместо этого она ловила себя на том, что подсознательно перечисляет всё, в чем Кара не похожа на Асторию. То, как смех Кары был ярким и легким, а не редким и внезапным. То, как ее взгляд был теплым, но не проникал в самую суть. То, как беседа требовала усилий — приятных, хороших, но усилий, — а не казалась чем-то неизбежным.
Подали основные блюда. Миллер резала семгу на всё более мелкие кусочки.
— Ты в порядке? — спросила Кара. — Ты кажешься немного отстраненной.
— Прости. — Миллер отложила вилку. — Последние недели на работе были тяжелыми. Я сегодня не самый лучший собеседник.
— Всё нормально. — Кара улыбнулась, но в глазах появилось понимание. — Хотя у меня складывается ощущение, что сейчас просто не самое подходящее время.
Миллер следовало бы это отрицать. Следовало бы собраться, постараться и дать этому свиданию настоящий шанс. Кара была умной и доброй, в обычных обстоятельствах — как раз в ее вкусе, но она больше не могла притворяться.
— Думаю, ты права, — тихо ответила Миллер. — Прости. Это нечестно по отношению к тебе.
Кара мгновение изучала ее.
— Кто-то другой?
У Миллер перехватило горло, она смогла лишь кивнуть.
— Это недавно случилось?
— Достаточно недавно.
Кара потянулась через стол и сжала ее руку.
— Тогда тебе не стоит быть здесь. Тебе нужно быть там, где она.
— Всё сложно.
— Так всегда и бывает. — Кара подняла бокал. — Как бы то ни было, кто бы она ни была, я надеюсь, у вас всё получится. Ты кажешься человеком, который заслуживает счастья.
Миллер оплатила счет, несмотря на протесты Кары. Они попрощались на тротуаре, коротко обнявшись, и это объятие было именно тем, чем казалось: жестом двух незнакомок, которые ими и останутся. Затем Кара пошла к своей машине, Миллер — к своей, и ночь обступила ее со всех сторон.
Она села на водительское место, не заводя двигатель. Парковка была полупустой, фонари отбрасывали оранжевые круги на асфальт. Сквозь окно ресторана она видела, как убирают их стол — улики вечера стирались так, будто его и не было.
Три недели она твердила себе, что это пройдет, что боль утихнет. Она верила, что если просто продолжать двигаться вперед, то, в конце концов, чувство потери чего-то жизненно важного исчезнет.
Это не работало.
Миллер прижалась лбом к рулю и сидела в тишине наедине с правдой, от которой бежала: она не сможет забыть Асторию. Ни через три недели, ни через три месяца, а может, и никогда.
Она завела машину и поехала домой по пустым улицам с выключенным радио и закрытыми окнами.
Завтра она снова будет действовать по привычке и попробует еще раз, но сегодня она позволит себе прочувствовать весь груз того, что потеряла.
На следующий вечер Миллер поехала к началу тропы за городом.
Она была здесь сотни раз — лесная тропа, петляющая среди дугласовых пихт и западных туй; плотно утрамбованная земля тянулась вдоль хребта, а затем уходила вниз к парковке. Короткий маршрут — шесть километров, длинный, до смотровой площадки — одиннадцать. Сегодня ей нужны были все одиннадцать.
Воздух был густым от июльского зноя — того самого, что не спадает, даже когда солнце скрывается за верхушками деревьев. Миллер сделала разминку у машины, зашнуровала кроссовки туже, чем нужно, и сорвалась с места прежде, чем тело было готово.
Первый километр казался наказанием. Ноги горели, легкие протестовали, пот пропитал майку еще до того, как она добежала до первого крутого поворота. Она всё равно прибавила темп, подошвы вбивались в землю — она пыталась убежать от беспокойства, которое зудело под кожей со вчерашнего вечера.
Свидание, понимающая улыбка Кары, ее слова: «Тебе нужно быть там, где она».
Миллер заставила себя бежать еще быстрее.
Второй километр слился с третьим. Тропа уходила вверх, бедра ныли. Она приветствовала это — физическая боль была проще всего остального, ее можно было измерить, вытерпеть и оставить позади. Из подлеска вспорхнула птица. Дыхание стало прерывистым. Деревья обступили ее, вечерний свет просачивался сквозь кроны зеленью и золотом.
Она думала, что справится. Пойдет дальше, найдет кого-то другого, докажет себе, что история с Асторией — лишь одна глава в длинной книге.
Но сидя вчера напротив Кары, она почувствовала правду, которая пропитала ее до костей: пути «дальше» нет. Другого человека нет. Есть только это — ноющая пустота в груди, место, которое раньше заполняли украденные часы и разговоры шепотом.
Тропа достигла смотровой площадки. Миллер остановилась, упершись руками в колени и судорожно хватая ртом воздух. Внизу раскинулась долина, в сумерках начали зажигаться огни Финикс-Ридж. Она стояла здесь десятки раз, провожая закат и ощущая себя маленькой, и это чувство раньше ее успокаивало.
Сегодня всё казалось просто пустым.
Она опустилась на валун у края тропы, ноги дрожали от изнурительного подъема, пот остывал на коже. Снова проступили лесные звуки: затихающие птицы, гудение насекомых, шелест ветра в ветвях.
И вдруг, без всякого предупреждения, она заплакала.
Это не были отчаянные, захлебывающиеся рыдания той ночи в машине, когда рана была свежей и кровоточила. Это было что-то более тихое и глубокое — плач принятия и скорби, а не шока.
Она любила Асторию. Не «влюблялась», не «испытывала чувства» — не те мягкие слова, которыми она пыталась держать сердце на безопасном расстоянии. Она была влюблена в нее, полностью и бесповоротно, так, как никогда раньше.
И она сама поставила точку.
Миллер прижала ладони к глазам, но слезы продолжали катиться. Она сидела на валуне, пока небо меняло цвет с золотого на пурпурный и темно-синий, и позволяла себе чувствовать всё: потерю, тоску и жуткую уверенность в том, что она поступила правильно, и это не имело никакого значения, потому что правильный поступок стоил ей всего.
Ночные звуки стали громче, где-то вдалеке ухнула сова. Дыхание Миллер постепенно выровнялось, слезы высохли, и она просто сидела в темноте — опустошенная и странно прозревшая.
Она три недели притворялась, что может убежать от этого, ждала, когда чувства померкнут, и убеждала себя, что со временем станет легче.
Но легче не станет. Астория не тот человек, которого можно просто «переболеть». Это была потеря, которую не оставляют в прошлом.
Миллер вытерла лицо краем футболки и встала на непослушные ноги. Спускаться в темноте будет труднее, но она бегала здесь столько раз, что знала каждый выступ на ощупь.
Сначала она шла, потом перешла на бег трусцой, затем снова прибавила. На этот раз она не бежала «от» чего-то, просто позволяла телу делать свою работу, пока в голове воцарялось некое подобие покоя.
Она не может быть с Асторией. Эта дверь закрыта, и закрыла ее она сама. Но она может перестать притворяться, что это неважно, и перестать бежать от истины.
В квартире было темно. Она приняла душ, не включая свет, позволяя горячей воде снять напряжение в мышцах, затем надела старую футболку с шортами и замерла на кухне, не зная, что делать дальше.
Гудел холодильник, на микроволновке светилось 21:47. Нужно было что-то поесть — она не помнила, что ела на обед и ела ли вообще, — но от мысли о еде ее мутило.
Она взяла телефон.
Мамы ответили на видеозвонок после второго гудка. Сначала появилось лицо Харпер, затем в кадр втиснулась Надя. Они сидели на диване, позади была видна их привычная гостиная.
— А вот и ты, — сказала Харпер. — Мы уже начали думать, что ты забыла наш номер.
— Знаю, простите. — Миллер перебралась с телефоном на свой диван, поджав ноги. — Последние недели были тяжелыми.
— Мы догадались. — Надя придвинулась ближе к экрану, в ее глазах читалась нежная тревога. — Ты выглядишь измотанной, детка.
Миллер не стала притворяться, что всё в порядке — они всё равно бы всё поняли.
— Всё кончено, — сказала она. — С Асторией. Уже несколько недель.
Ни одна из них не выглядела удивленной. Харпер и Надя обменялись красноречивым взглядом.
— Что произошло? — спросила Харпер.
— Ситуация стала слишком опасной. Валери начала подозревать, пошли обвинения. Если бы о нас узнали, это уничтожило бы обеих, поэтому я всё прекратила.
— Ты прекратила, — мягко повторила Надя. — Не она.
— Она бы позволила этому продолжаться. Она была готова рискнуть всем. — Она сделала глубокий вдох. — Я не могла позволить ей так рисковать. Не ради меня.
На том конце воцарилось понимание.
— Должно быть, это было невероятно тяжело, — сказала Надя.
— Это было правильно. — Миллер услышала сухость в собственном голосе. — Я повторяю это себе как мантру: это было правильно.
— Но это не ощущается как «правильно»? — спросила Харпер.
— Нет. Ощущение, что я сама вырвала себе сердце. — Миллер горько усмехнулась. — Знаете, я вчера пыталась сходить на свидание. Лиза с работы познакомила меня с одной девушкой. Она замечательная, умная, красивая. И я не почувствовала абсолютно ничего.
— Ох, милая. — Голос Нади был полон сочувствия.
— Я сидела напротив этой чудесной женщины и могла думать только о том, что она не Астория, и никто никогда не будет Асторией. — Миллер вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Я сегодня пошла на пробежку и в итоге разрыдалась на тропе в темноте, как полная неудачница.
— Это не делает тебя неудачницей, — отрезала Харпер. — Это делает тебя человеком.
— Я люблю ее. — Слова вырвались прежде, чем Миллер успела их подвергнуть цензуре. — Я по-настоящему люблю ее, но я ушла, и я не знаю, как заставить эту боль утихнуть.
На экране Миллер увидела, как Харпер нащупала руку Нади и их пальцы привычно переплелись.
— Никак, — наконец сказала Надя. — Я имею в виду, ты не можешь «заставить» боль уйти. Ты просто чувствуешь ее и оплакиваешь потерю. Со временем это превратится в ношу, которую ты сможешь нести, а не в ту, что тебя раздавит.
— Сколько это займет времени?
— Столько, сколько потребуется. — Улыбка Нади была грустной. — У горя нет коротких путей, детка. Как бы мне хотелось, чтобы они были.
Миллер кивнула, хотя ответ был не тем, что она хотела услышать.
— Как бы то ни было, — сказала Харпер, — я очень тобой горжусь.
— Тем, что я расклеилась?
— Тем, что ты совершила сложный поступок ради защиты любимого человека, даже ценой собственного сердца. — Взгляд Харпер был твердым. — Для этого нужно мужество, которого у большинства людей нет.
Она чувствовала себя скорее опустошенной, чем мужественной, но всё равно впитала эти слова, сохранив их на потом.
— Приезжай к нам на ужин в эти выходные, — сказала Надя. — Я приготовлю паприкаш, который ты любишь. Посидишь на диване, а мы о тебе позаботимся.
— Было бы здорово. — Миллер выдавила слабую улыбку. — Я приеду.
Они еще несколько минут поговорили о чем-то простом и легком. Когда звонок завершился, Миллер долго сидела в темноте, думая о словах Харпер про «сложный поступок».
Она поступила правильно. Она обязана была в это верить, потому что альтернатива — мысль о том, что она выбросила нечто настоящее ради ничего — была невыносимой.
Сейчас она ничем не могла помочь Астории. Суд через две недели, и оставалось только верить, что Рэйчел использует те наработки, которые сделала Миллер до своего ухода. Верить, ждать и продолжать жить.
На столе лежала стопка папок — ее реальные дела, те, что она забросила на недели. Клиенты заслуживали большего, чем адвокат, который разваливается на куски. Миллер подтянула к себе первую папку и открыла ее.
Этого было мало. Этого никогда не будет достаточно. Но это было всё, что у нее оставалось.
