Шаги вниз по школьной лестнице

      Была ли я учителем или ученицей, первый день после каникул всегда давался мне тяжело. Внутри меня все протестовало: почему я, человек с высшим образованием и категорией, должна опять ходить туда, откуда выпустилась пятнадцать лет назад? Ну ладно, тринадцать.              Мой организм, видимо, услышал этот протест и отозвался жуткой головной болью с самого утра. У мамы в этот день стояла рабочая смена, поэтому она ушла из дома раньше, чем я поднялась, а я выпила сразу две обезболивающие таблетки, написала смс-ки Олесе и Кристине о том, что плохо себя чувствую, и снова легла в кровать. Я рассчитывала, что к третьему уроку мне станет полегче, но боль отпустила лишь к четвертому, так что алгебру у Тамары Палны я, можно сказать, прогуляла. На физкультуру тоже не пошла, а вот с русским и литературой я вполне была способна справиться.              На перемене дверь в класс была открыта, и оттуда на весь длинный коридор разносились возмущенные крики — я с удивлением и тревогой узнала голос Олеси, которая громко ругалась с кем-то из наших парней.              — Еще раз тронешь мои вещи — мой отец тебя по судам затаскает, понял? — кричала она.              — Важенина, ты обделалась, признай это! — отвечал ей голос Сурикова.              Черт… Суриков. Неужели он что-то сделал, пока меня не было в школе? Я вошла в кабинет и увидела эту картину: Олеся, вся раскрасневшаяся, с растрепанным пучком на макушке, едва не кидается на Сурикова с кулаками. Тот стоит перед ней, слегка опешивший, но не утративший спеси; с двух сторон его на всякий случай страхуют Власов и Валерка.              — Да идите вы все, знаете, куда? Посмотрите на себя! «Вазенина, бэ-бэ-бэ!» Быдло!              — Так, ну харэ уже! — сердито прикрикнул на нее Артем.              — Да она совсем попутала! — орал Ваня. — Ты послушай, че она моросит! За такое знаешь, что бывает?              — Сурен, — так Артем называл его, — ты давай тоже остынь, э! Разорались, бляха-муха.              Я стояла и не понимала вообще ничего. Не знаю, что потрясло меня больше: сама ситуация или то, как на нее реагировал Дима. Скандал привлек его внимание, как и внимание всего класса, но он смотрел на него как на шоу, с каким-то неприличным спокойствием и даже внутренним сарказмом.              В кабинет русского, грозно стуча каблуками, вошла Галина Петровна.              — Я не поняла, что здесь происходит? — ее властный голос подействовал на всех как ведро ледяной воды. — Олеся, Артем, Ваня? Я жду ответа.              Олеся заплакала и вышла из класса, размазывая по лицу потекшую тушь. Я бросила сумку на свое место и спросила:              — Галина Петровна, можно я пойду за Олесей?              — Можно, Настя, — кивнула учительница. Она была озадачена этим происшествием не меньше нас. — Сходи, узнай, что случилось. Только не задерживайтесь надолго после звонка.              Я выбежала за подругой. Она так и шла по коридору, утирая слезы.              — Олесь, ты чего? — догнала я ее. — Что у вас произошло?              — Да этот гребаный Сурикат! — ответила Олеся, истерично махнув рукой. — Ненавижу их всех!              — Пойдем, сядем куда-нибудь.              Я отвела ее на простую деревянную скамейку, которая стояла рядом с каким-то огромным растением в горшке, сбегала на третий этаж и принесла воды из кулера возле учительской.              — Спасибо, — глухо проговорила Олеся, возвращая мне пустой одноразовый стаканчик.              — Ты как?              — Уже лучше. Блин, Настя, это просто жесть.              — Что он сделал? Суриков?              Она вздохнула, собираясь с мыслями, и рассказала:              — Он же меня все каникулы доставал. Типа, что я ему нравлюсь, звал гулять снова. Я просто психанула и сказала ему, что у меня есть парень — а у меня правда есть парень! Этот Сурикат опять пристал, типа, кто такой, как давно встречаюсь с ним. Я и сказала, как есть, что он не из России. Он начал ржать. А мне пофиг, понимаешь? Верит он, не верит, мне по барабану. Но это еще не самая жесть. Я на перемене перед алгеброй пошла в туалет и оставила телефон. Он, походу, пароль перед этим подсмотрел и прочитал мою переписку с Каду. Че началось, Настя, это просто…              — Вот… сволочь, — вырвалось у меня.              — Сволочь не то слово. Он потом на физ-ре начал орать, что я позорница, с турками общаюсь, флиртую. Власов ему поддакивал. И этот… Бояринов твой не лучше.              И Бояринов туда же?! Ну, Дима, держись. Я спросила:              — А он что?              — Да вот именно, что ничего! — Олеся снова повысила голос. — Ему как будто даже нравилось, знаешь. Я же говорю, они все быдло, все до одного.              — Я его раскатаю, — пообещала я.              — Да уже пофиг. Что Галина Петровна сказала? Она ругаться будет?              — Нет, не будет. Пойдем, кстати, уже звонок был.              Олеся отрицательно замотала головой.              — Я туда не пойду. Ты иди, если хочешь.              — Я тебя не оставлю в таком состоянии.              — Чтобы потом еще и твоих родителей вызвали? — хмыкнула подруга. — Краб, давай не спорь, иди на урок.              Я тяжело вздохнула.              — Олесь…              — Что?              Мне так хотелось сказать ей… сама не знаю, что именно. Ком встал у меня в горле, мешая говорить.              — Ты… пообещай мне кое-что, — пробормотала я, наконец. — Будь осторожнее с мужчинами. Со всеми, не только с Суриковым. И с русскими, и с турками. Качества человека не зависят от того, где он живет.               — Еще как зависят, — усмехнулась Олеся. — Ты просто ни с кем не общалась, кроме наших идиотов. Ты бы сразу поняла разницу.              — Но ведь и иностранцы бывают идиотами.              — Бывают. Я не говорю, что не бывают. Но, Насть… блин, о чем вообще разговор. Ладно, пошли, надоело здесь сидеть.              — На урок? — уточнила я.              — Сначала в туалет умыться. Не бегать же мне теперь от Суриката до конца года. Много чести будет.              Когда мы вернулись в класс, множество любопытных взглядов устремились на Олесю. Она прошла на свое место с гордо поднятой головой, как будто ничего и не было, только следы туши еще виднелись на лице.              — Я рада, что ты привела себя в порядок, Олеся, — строго сказала Галина Петровна. — Останься после уроков, я хочу побеседовать с тобой и с мальчиками. Ваня и Артем, касается вас.              — А че сразу мы, Галина Петровна? — возмущенно пробасил Суриков. — Я ваще ничего не сделал!              — Кто что сделал, это мы выясним. Будут выслушаны обе стороны, но чтобы впредь такого не повторялось, ясно?              У меня после школы намечался свой разбор полетов. Я была очень зла на Диму — думаю, он понял это еще по тому взгляду, который я на него бросила, вернувшись с Олесей на урок. Я действительно не ожидала от него подобной подлости и хотела получить разъяснения.              — Дим, надо поговорить, — сказала я ему на первом этаже возле гардероба.              Он застегнул молнию на куртке так резко, что едва не выдернул бегунок.              — Хорошо, я подожду, пока ты оденешься.              Я надела свой пуховик и теплые сапоги (в выходные резко похолодало и выпал снег), и мы вышли на крыльцо. Дима упорно отводил взгляд — кажется, он тоже сердился на меня. Возможно, из-за того, что я отказалась пойти на матч, возможно, было что-то еще.              — Почему ты сегодня не вступился за Олесю? — спросила я.              Он криво усмехнулся и пошел вниз по ступеням.              — Насть, давай не будем об этом, ладно?              — Нет, будем, — я решительно двинулась за ним. — Олеся моя подруга, а Суриков устроил травлю.              — Это разве травля?              — По-твоему, нет?!              — Он просто поставил ее на место.              Я не выдержала и резко развернула его к себе, схватив за плечо.              — Да ты вообще… Как ты можешь? Дима!              Он внимательно посмотрел на меня, будто сканируя своими цепкими голубыми глазами.              — Настя, давай по-честноку. Она это заслужила.              — Чем? — мой голос почти сорвался на крик.              Он тоже практически закричал на меня:              — А ты знаешь, что она говорила? Что мы быдло, что русские парни дно, что один ее турок стоит всего нашего класса! Ты считаешь, это нормально?!              — А брать чужой телефон и читать переписки нормально? Приставать к девушке, когда она сто раз сказала «нет» — тоже нормально?              Мы никогда с ним не ссорились, никогда не кричали друг на друга. Его охлаждение ко мне было молчаливым — очень болезненным, но тихим. Однажды, когда уже стало понятно, что все разваливается окончательно, мы встретились поговорить по душам, и он поцеловал меня на прощание, но в том поцелуе… был лед. Я понимала, что он уходит навсегда. А сейчас он горел.              — Насть, слушай, я не хочу с тобой вот так. Давай закроем тему.              — Дим, Олеся не идеальная, но она не заслуживает травли.              — Хорошо, я с тобой согласен. Идешь домой?              И мы снова побрели из школы рядом, нога в ногу.              — Если честно, я не понимаю, как ты с ней общаешься, — вдруг сказал Дима.              — А я не понимаю, откуда у тебя такая враждебность к ней. Мне казалось, вы неплохо относитесь друг к другу.              — Ты разве не видишь, какая она? Она же пустая, ветреная. А ты… — он резко замолчал, будто испугавшись сболтнуть лишнего.              — Не пустая и не ветреная, хочешь сказать? — усмехнулась я.              — Да, именно. Таких девушек, как ты, вообще мало. Это нужно ценить. Гораздо больше всяких… дурочек.              — Ты слишком категоричен.              — Скажешь, не так?              — Не надо никого ставить на пьедестал, Дима. И унижать — тоже. Мир не делится на черное и белое.              — А на что он делится?              — Ни на что не делится.              — Так не бывает, поверь моему опыту. Если девчонка достойная, она достойная, а если фифа, то она никогда не изменится.              — С парнями это так же работает? — спросила я.              — Конечно. Есть нормальные пацаны: спокойные, надежные, верные. А есть козлы. Только козлов почему-то чаще любят девушки.              Я решила ему подыграть:              — Точно. А вот скажи мне, Дим, много ли парней полюбят девушку, если она, как ты говоришь, достойная, но некрасивая? Или предпочтут «фиф»?              Казалось, мой вопрос смутил его и поставил в тупик.              — Ну… да. У нас по таким тоже крыши текут. Это плохо, я ниче не говорю. Лучше, конечно, когда девушка достойная и симпатичная. Как…              — Как кто?              — Как кто угодно, но только не твоя Олеся.              — Дим, я тебе серьезно говорю, мы поссоримся, — сказала я жестче.              — Ладно, я больше ничего об этом не скажу, — ответил он, и мы пошли дальше.              Настроение у меня испортилось на весь день. Дима был абсолютным ребенком — он останется таким и через год, и через два, и через три. Повзрослел ли он вообще? Я часто задавала себе этот вопрос, пыталась угадать — какая она, эта другая Настя, его жена? Мне говорили, что она была всем, чем я являлась в юности. Образцом мягкости и женственности. Жаль, в те годы я не понимала, что такое настоящая женская сила, а вот поняла ли это она?              Вечером мне «ВКонтакте» написал Андрей.              Андрей Звягин: «Привет ;) Как прошел день в школе?»              Я улыбнулась. Он всегда был моим тайным убежищем от боли, тихой гаванью моих грез, куда я бежала от своей недолюбви. Разница была лишь в том, что теперь Андрей стал реален.              Настя Антонова: «Привет. Настроение паршивое. Как твои дела?»              Андрей Звягин: «Рассказывай, что случилось».              Настя Антонова: «Подругу в классе загнобили парни. Не ожидала от них такого».              Андрей Звягин: «Это очень плохо. Она сейчас в порядке?»              Настя Антонова: «Кажется, да. Просто сам факт… Я раньше считала, что у нас более-менее дружный коллектив, и тут такое разочарование».              Андрей Звягин: «Понимаю, это вообще последнее дело — унижать девушку. Надеюсь, кто-то из учителей принял меры?»              Настя Антонова: «Да, Галина Петровна устроила им головомойку, подруга рассказала. Хоть бы они больше не полезли к ней».              Андрей Звягин: «Хорошо, но если вдруг понадобится помощь, не стесняйся обращаться».              Мне на мгновение стало смешно, когда я представила, как Андрей делает внушение Сурикову. Но от этого было так… тепло.              Настя Антонова: «Спасибо, Андрей, за то, что поддерживаешь. И вообще за то, что ты есть».              Андрей Звягин: «За то, что я есть, меня еще никто не благодарил :D».              Настя Антонова: «А я благодарю :)))».              Тут я услышала еще один щелчок-оповещение.              «Дмитрий Бояринов прислал 1 новое сообщение».              Дмитрий Бояринов: «Настя, мне стыдно за ту фигню, которую я тебе сегодня наговорил. Правда, я иногда веду себя как дебил, прости. Я написал Олесе, мы поговорили с ней нормально. Она на меня не обижается».              У меня будто камень свалился с души. Я набрала короткий, но искренний ответ.              Настя Антонова: «Я рада, что вы все прояснили».              Дмитрий Бояринов: «Не подумай про меня ничего такого. Я не хотел обижать Олесю, просто накопилось много всего. Я вообще против нее ничего не имею».              Настя Антонова: «Да я и не думаю, Дим. Я знаю, что вы всегда ладили».              Дмитрий Бояринов: «Ок))) Чем сама занята?»              Я не хотела развивать этот диалог. Более того, мне хотелось открыто написать Диме о том, что я общаюсь с парнем, на которого имею планы. Ведение двойной игры я считала делом недостойным и подлым. Целую минуту я раздумывала над ответом, стирала и перепечатывала его, но так и не отправила. Почему? Все просто — моя откровенность раздавила бы его.