Масляное пламя

После изнурительного дня, в котором смешались боль и неожиданный триумф, экстрасенсы собрались на свежем воздухе в импровизированной лаунж-зоне у костра. Несколько уличных диванов с мягкими подушками, пледы, согревающие напитки, а в центре площадки – огромный костер, который потрескивал, разбрасывая в темное небо брызги оранжевых искр. Пахло дымом и хвоей, атмосфера была наэлектризована, все обсуждали прошедшие испытания, делились впечатлениями, спорили и смеялись. Дженнифер не участвовала в общем разговоре. Она сидела чуть поодаль на диване, укутавшись в мягкий клетчатый плед поверх своего светлого шерстяного свитера. Ее травмированная нога, перевязанная эластичным бинтом, покоилась на низком пуфе, который заботливо подставил кто-то из ассистентов. Боль постепенно утихала, сменяясь тупой, ноющей пульсацией, и Дженнифер была благодарна хотя бы за эту передышку, она молча смотрела на танец языков пламени, и в ее светлых, золотистых кудрях отражались рыжие огни. Лицо ее было задумчивым и немного грустным, она все еще прокручивала в голове события дня: падение, острую боль в ноге, и его руки… такие сильные и неожиданно бережные. Вдруг из темноты появился Артем и неслышно подошел к ней. Дженнифер, погруженная в собственные мысли, не сразу заметила его присутствие, только когда он уже стоял рядом, заслоняя собой свет, идущий от костра. В одной руке Артем держал свой неизменный черный кофе в картонном стаканчике, от которого поднимался пар, а в другой, чашку с ароматным травяным чаем с ромашкой – тот самый, что она всегда заказывала. Артем запомнил этот факт, и от этого мимолетного осознания внутри Дженнифер вдруг растеклось тепло. – Ты так и будешь стоять или присядешь? – спросила она, принимая чашку. Ее голос звучал с легким, почти незаметным раздражением, скорее по привычке, нежели на самом деле. Прежней язвительности в нем уже не было, она устала, слишком устала, чтобы продолжать эту войну. Когда ее пальцы случайно коснулись его руки, принимая чашку, по телу пробежала дрожь, которую она не смогла списать на вечернюю прохладу. Прикосновение было мимолетным, едва уловимое касание, но оно послало электрический разряд. – Или ты пришел, чтобы добить меня очередной колкостью? Артем усмехнулся уголком губ, но вместо ожидаемого сарказма неожиданно мягко спросил: – Как твоя нога? Дженнифер на мгновение замерла. Она ожидала чего угодно – иронии, очередного язвительного замечания, но не искренней заботы, прозвучавшей в его низком голосе, что застало ее врасплох. Она перевела взгляд на свою перевязанную лодыжку, потом снова на него. – Уже лучше, – тихо ответила она, – Почти не болит. Если бы ты не среагировал так быстро… – она запнулась, подбирая слова, и ее голос стал мягче, утратив последние следы привычной резкости. – Спасибо тебе. – Не за что, – коротко ответил Артем, и по его лицу пробежала едва заметная тень смущения, – Правда я пытаюсь понять, почему ведьма, которая кричит на всю страну, что работает с чистотой и светом, бросается в мою «грязь» с таким упорством и самоотверженностью, – усмехнулся он, присаживаясь рядом, но на почтительном расстоянии. Он старался держать дистанцию, подушка дивана между ними казалась символической границей, которую ни он, ни она пока не решались пересечь. – Потому что сегодня ты спрыгнул в подвал вместе со мной, не каждый бы так поступил, – с едва заметным восхищением в голосе произнесла Дженнифер, поднося чашку к губам. Чай был горячим и сладким – именно таким, как она любила. – Впечатляюще… я была уверена, что ты бросишь меня в этой тьме. И это, пусть и неочевидное, признание заставило Артема слегка улыбнуться. Не той обычной холодной усмешкой, которой он одаривал соперников, а настоящей, теплой, почти растерянной. Она увидела эту улыбку, и что-то перевернулось у нее внутри. Впервые за все время их знакомства он казался ей не темным колдуном, не соперником, не ледяной статуей, а просто человеком. Они долго сидели в тишине. Она была особенной, не неловкой, а глубокой, наполненной. Ее нарушал лишь треск поленьев в костре, чей огонь то взмывал вверх, то почти затухал, и отдаленный смех других участников у большого костра, где Анзор что-то эмоционально рассказывал Варваре, Семену и Анжеле, размахивая руками. Каждый думал о своем, и в этой общей тишине было что-то глубокое, интимное, что-то, чего они оба боялись и чего одновременно жаждали. А потом, повинуясь внезапному внутреннему порыву, Артем начал говорить. Он говорил медленно, подбирая слова так, будто каждое из них имело вес. Впервые за долгое время без масок, без цинизма, без попытки казаться сильнее, чем он есть. Его голос дрожал, а в глазах, обращенных к огню, стояла такая вселенская, черная тоска, что у Дженнифер защемило сердце. Он рассказал Дженнифер об Илоне, не как о знаменитой ведьме, а как о живом, ранимом человеке, о ее яркой, как фейерверк, но трагически короткой судьбе, о том, как он встретил ее, о тех годах, что они провели вместе, и о страшном дне, когда ее не стало. Его голос дрожал. Он смотрел не на Дженнифер, а на пламя костра, словно в нем мог увидеть отблески прошлого. В его серых глазах стояла такая вселенская, черная тоска, что у Дженнифер защемило сердце. Маска непроницаемого, холодного колдуна дала глубокую трещину, явив миру уставшего, глубоко раненого мужчину, который годами тащит на себе груз неподъемной вины. – Я винил себя, – сказал он глухо. – Что не уберег, не предвидел, не спас ее. Я перестал выходить из дома. Перестал общаться с людьми. Перестал чувствовать вкус жизни, заменил его ритуалами и служениями тьме. Это было проще… Ведь тьма не предает и не умирает. Он замолчал, и Дженнифер показалось, что в воздухе повисла вся тяжесть этих лет. Она, забыв о своей роли неприступной соперницы, слушала, затаив дыхание. Горячий чай давно остыл в ее ладонях, но она не замечала этого. Слезы, непрошенные и искренние, катились по ее щекам, но она не вытирала их, боясь, что любое резкое движение заставит его замолчать, закроет ту дверь, которую он только что с таким трудом приоткрыл. Когда он закончил, повисла долгая пауза, а потом заговорила она. Ее собственное сердце, тоже знавшее муки предательства, одиночества и непонимания, отозвалось на его страдания с такой силой, что это почти физически ощущалось острой болью под ребрами. Дженнифер сама не заметила, как начала говорить. О своем одиночестве, о бабушке из Тосканы, которая учила ее слушать шепот трав и видеть суть вещей в капле масла. О ее морщинистых руках, которые так ловко собирали оливки с серебристых деревьев. О том, как уехала в Россию, чтобы найти свои корни по материнской линии, и как здесь ее тонкая, светлая магия часто казалась чужой и непонятной, но при этом обрела новые, неожиданные грани. Она поделилась, как тяжело нести бремя дара, когда тебе никто не верит, и как горько разочаровываться в людях, чьи темные помыслы видишь насквозь. – Когда я провожу ритуал с маслом, – тихо сказала она, задумчиво глядя, как ветер играет языками пламени, – я вижу людей насквозь, всю их грязь, зависть, боль. Это отталкивает, потому я часто бываю резка, ведь знаю, за красивыми словами почти всегда скрывается ложь. Я научилась защищаться, привыкла нападать первой, чтобы не ударили меня. Артем поднял на нее глаза, и в них больше не было ни льда, ни холода. Там плескалось расплавленное серебро глубокого, искреннего понимания и зарождающейся нежности. Он смотрел на нее так, будто увидел впервые – не соперницу, не яркую итальянскую ведьму, которая вечно с ним спорит, а настоящую Дженнифер, ту, что пряталась за броней из сарказма и гордости. – А мне кажется, это завораживает, – прошептал он, чуть склонившись к ней. – Ты, Дженнифер, единственная, чья ложь была бы для меня как свет. Твоя чистота и сила… она не отталкивает – она притягивает. Ты не представляешь, как сильно. Он медленно, словно давая ей возможность отстраниться, протянул свою большую ладонь и накрыл ее руку. Прикосновение было теплым и трепетным, не требовательным, не властным, а осторожным, почти робким. Дженнифер не отстранилась, напротив, ее тонкие пальцы робко переплелись с его пальцами, и она почувствовала, как от этого простого жеста по всему телу разливается тепло. Впервые за все время их соперничество, обиды и злые слова показались такими мелкими и неважными, как пепел от прогоревшего костра. Огромный мир вокруг них вдруг сузился до пространства между ними, наполненного жаром пламени и тихими, откровенными разговорами, которые меняли все. Где-то вдалеке Анзор затянул какую-то грузинскую песню, Варвара подпевала, Анжела смеялась, но Дженнифер и Артем не слышали их. Для них сейчас существовали только треск костра, тепло переплетенных пальцев и тихое, робкое осознание того, что после этой ночи ничего уже не будет как прежде.