Масляное пламя

*от лица Артема*

***

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду прятаться по углам, как мальчишка, и врать пятерке сильнейших экстрасенсов – я бы рассмеялся этому человеку в лицо, но вот стою в полумраке коридора съемочного павильона, прислонившись плечом к холодной бетонной стене, и делаю вид, что увлеченно читаю что-то в телефоне. На самом деле экран давно погас, а мой палец застыл над ним в неестественной неподвижности. В этом коридоре пахнет кофе из автомата, пылью софитов и еще тем особенным запахом, который бывает только в телевизионных студиях: смесь нагретой аппаратуры, лака для волос и человеческого волнения. Я жду, когда она пройдет мимо, просто чтобы увидеть край ее светлого платья, колышущийся при ходьбе и перехватить ее взгляд на долю секунды, прочитать в нем тайну, которой обладаем. Мы договорились – никто не должен знать о том, что было между нами, и это правило следует соблюдать с маниакальной тщательностью. – Артем, привет! Я вздрагиваю и поднимаю голову: Анжела Гома – медиум с пронзительным взглядом, который, кажется, видит насквозь, – машет мне рукой. Она только что вышла из гримерки, и ее темные волосы идеально уложены. На ней яркий пиджак, который в этом сумрачном коридоре кажется вызывающим пятном цвета. – Привет, Анжела, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже с легкой небрежностью, затем беру телефон и делаю вид, что сворачиваю какое-то приложение. – Ты на общее собрание? Там уже почти все готовы. Марат что-то долго говорит про испытание, я толком не поняла, но, кажется, будет что-то грандиозное, опять с выездом. – Да, уже иду, – поспешно киваю, отлипая от стены и убирая телефон в карман. – Сейчас, только кофе захвачу. Она уходит, цокая каблуками по бетонному полу, а я выдыхаю, беседа с Анжелой – всегда испытание, она слишком наблюдательна и хорошо чувствует людей, если у кого и были шансы раскрыть наш обман, то точно у нее. Я вхожу в общий зал: здесь светло – софиты заливают все вокруг ровным, чуть холодным светом, пахнет пылью от декораций и легким ароматом парфюма. Участники рассаживаются по своим местам, переговариваясь вполголоса. Я занимаю свое место в третьем ряду, с краю, и стараюсь ничем не выделяться. Через минуту появляется она. Дженнифер… Моя Дженнифер. Она входит в зал так, будто это ее личное пространство, будто каждый шаг по этому полу – часть какого-то древнего ритуала. Ее спина прямая, подбородок чуть приподнят, на ней светлое платье цвета слоновой кости, из тончайшего льна, которое струится вокруг ее фигуры, как утренний туман над тосканскими холмами. Ее золотые вьющиеся волосы – сегодня собраны в высокий пучок, и эта прическа открывает изящную шею, заставляя мои пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. На запястье тонкий золотой браслет, который я уже видел раньше, она носит его постоянно, кажется, это семейная реликвия. Я помню, как целовал эту шею несколько часов назад, как проводил губами по линии от уха до плеча, чувствуя, как под кожей бьется ее пульс – часто, горячо, как она стонала и выгибалась подо мной, а ее пальцы впивались в мои плечи, оставляя следы ногтей, которые, кажется, до сих пор можно разглядеть, если присмотреться, как она шептала мое имя – с этим ее итальянским акцентом, из-за которого оно звучит как-то особенно, не так, как его произносили раньше. Она проходит мимо, даже не взглянув: ни поворота головы, ни тени эмоций на лице – ледяное спокойствие. Мы больше не разговариваем, такова легенда – я растоптал ее в готическом зале перед всеми, тем самым унизив, она возненавидела меня, и теперь мы не удостаиваем друг друга даже взглядом. Идеальное прикрытие, никто не заподозрит, что за закрытыми дверями гостиничных номеров все совсем иначе, что сегодня на рассвете я целовал ее губы, сонно улыбаясь, и она прижималась ко мне, боясь отпустить. Я чувствую ее запах, когда она проходит мимо: лаванда легкая, ненавязчивая и что-то еще, земное и теплое – оливковое масло, которое она использует в своих ритуалах и которое теперь навсегда ассоциируется с ней. Мое тело немедленно реагирует на этот аромат: сердце ускоряет ритм, дыхание становится глубже, по коже пробегает знакомый жар, я мысленно выругиваюсь сквозь зубы. Черт. Прошло всего несколько часов с нашего последнего поцелуя – торопливого, украденного в пустом коридоре между съемками, а я уже хочу ее снова, так сильно, что это причиняет почти физическую боль. Она садится на свое место через три ряда от меня, с противоположной стороны, и я вижу, как она поправляет прядь волос, выбившуюся из прически. Медленно, почти медитативно, наматывает золотистый локон на палец, а затем заправляет его за ухо. Этот простой, будничный жест заставляет мое сердце биться чаще, я знаю эти пальцы, я чувствовал их на своей коже когда они скользили по моей груди, по животу и спускались ниже. Я помню их тепло, их нежность, их требовательность. – Артем? – голос Марата Башарова вырывает меня из размышлений, острый, как бритва. – Ты с нами? Я моргаю, возвращаясь в реальность. Марат стоит в нескольких шагах от меня и смотрит изучающе, чуть склонив голову набок, в его глазах профессиональный интерес, смешанный с чем-то еще. С пониманием? С подозрением? – Да, – я прочищаю горло, которое внезапно пересохло. – Просто задумался. – Это мы заметили, – Марат улыбается – той самой улыбкой, от которой даже опытные экстрасенсы начинают нервничать. Улыбка человека, который знает больше, чем говорит. – Ты настолько глубоко задумался, что не услышал, как я дважды назвал твое имя. О чем мысли, колдун? – О предстоящем испытании, – отвечаю я ровно. – Похвально, – он кивает, но я вижу, что не верит. Ни единому слову. – Готов? – Всегда готов. Я заставляю себя сосредоточиться на его словах, на объяснении задания, но мой взгляд снова и снова возвращается к ней. Дженнифер сидит, сложив руки на коленях, и внимательно слушает Марата. Ее профиль – слегка вздернутый нос, мягкая линия пухлых губ, нежный изгиб подбородка – как античная камея. Никаких знаков и намеков, профессиональная ведьма на работе – идеальная актриса, которая могла бы дать фору любому голливудскому дарованию. Но когда Марат объявляет перерыв, и все начинают расходиться, она на секунду, буквально на долю секунды, поворачивает голову и встречается со мной взглядом. Почти незаметно, если бы я не ждал этого все это время. В ее голубых глазах, в глубине зрачков, расширенных в полумраке зала, я увидел желание – острое, болезненное, тоску по прикосновениям, по голосу, по возможности быть рядом, не притворяясь, сладкое томительное ожидание, обещание того, что будет, когда камеры выключатся и мы останемся одни. Я едва заметно киваю – движение, которое можно принять за реакцию на слова собеседника, она так же незаметно кивает в ответ – движение, которое можно принять за поправление прически и мы расходимся в разные стороны, как два чужих человека, между которыми нет ничего, кроме взаимной неприязни. Выездное испытание в тот день выдалось изматывающим, продюсеры нашли для нас старинную усадьбу в нескольких часах езды от Москвы – заброшенное поместье с трагической историей, где, по легенде, обитали сразу несколько мстительных духов. Мы работали до глубокой ночи: считывали остаточную энергию, вступали в контакт с сущностями, к концу съемок все были вымотаны до предела – мокрые от пота, несмотря на вечернюю прохладу, с головной болью от перенапряжения, с дрожащими от усталости руками. Возвращаться в московскую гостиницу было поздно, и съемочная группа организовала нам ночлег в единственном доступном месте – небольшом провинциальном отеле на двенадцать номеров, затерянном среди соснового леса. Отель был скромным, но чистым: деревянная лестница, скрипящая под шагами, выцветшие обои в цветочек, старомодные ключи с тяжелыми брелоками. Номера распределяли торопливо – все хотели спать, мне достался номер семь, и, когда я вставлял ключ в замочную скважину, то услышал за соседней дверью знакомый голос – Дженнифер, наши номера оказались смежными, разделенными лишь тонкой стеной. Мы не подали виду, даже не переглянулись, она зашла в свой номер, я – в свой. Двери закрылись с тихим щелчком и только тогда я позволил себе выдохнуть и прислониться спиной к двери, чувствуя, как колотится сердце.

***

*от лица Дженнифер* Номер был крошечным: узкая кровать, застеленная бельем с казенным узором, тумбочка с лампой под пыльным абажуром, платяной шкаф с облупившейся краской и маленькая ванная комната за стеклянной дверью. Я сняла свое платье, которое пропиталось запахом старого дома и дымом ритуальных трав, и повесила его на спинку стула, стянула босоножки и с наслаждением пошевелила пальцами на прохладном деревянном полу. Оставшись в тонком кружевном белье – нежно–персиковом, которое выбрала утром, сама не зная зачем, я забралась под одеяло и выключила свет, потому что сил совсем не осталось. Но сон не шел. В комнате было тихо, только едва слышно гудел ветер за окном да скрипели половицы где-то в коридоре. Я лежала на спине, глядя в темный потолок, и каждая клеточка моего тела вспоминала его. Ту самую ночь, поцелуи в пустых коридорах, утро – наше первое совместное утро, – когда он целовал мои плечи в лучах солнца, когда он брал меня медленно и глубоко, а потом я оседлала его и смотрела, как серые глаза темнеют от наслаждения. Я прислушалась – за стеной было тихо, слишком тихо, но я знала, что он тоже не спал. Я чувствовала его присутствие почти физически, как легкое покалывание в кончиках пальцев. Нас разделяла тонка стена: гипсокартон, деревянные перекрытия, слой краски – всего несколько сантиметров. Мои мысли потекли в опасном направлении… Я представила, как он сейчас лежит там на такой же узкой кровати, закинув руку за голову и глядя в потолок. Представила, как вздымается его грудь от дыхания, как мышцы живота напрягаются, когда он переворачивается на бок, как он думает обо мне – так же мучительно, так же неотступно. А потом мое воображение пошло дальше. Я увидела себя в одном этом кружевном белье, как я поднимаюсь с кровати, как босые ноги ступают по скрипучему полу, как я выхожу в коридор, толкаю его дверь, которая оказывается незапертой, как он смотрит на меня – сначала с удивлением, а потом с тем самым голодом, который я уже видела. Он сгребает меня в объятия и прижимает к стене, даже не дав сказать ни слова, его губы находят мои, а руки срывают тонкое кружево, не заботясь о его сохранности. Артем подхватывает меня под бедра, и я обвиваю его ногами, чувствуя всю силу его желания и как он берет меня прямо там, у двери, жадно и грубо, потому что мы не можем больше ждать – притворство мучает нас обоих. Я застонала от этой фантазии, чувствуя, как между бедер разливается горячая тяжесть, как сердце начинает биться быстрее. «Прекрати, – приказала я себе. – Ты не можешь. Мы договорились. Никто не должен знать. Если кто-то увидит, как ты выходишь из его номера...» Я резко села на кровати, откинув одеяло. В комнате было душно, несмотря на открытое окно, мне нужно было отвлечься, остыть, прийти в себя. Душ. Холодный душ. Я встала и прошла в ванную: крошечное помещение с побеленными стенами и старой сантехникой. Включила воду, трубы загудели, зашипели, и из душевой лейки полилась сначала ржавая, а потом чистая прохладная вода. Я сняла белье – кружево соскользнуло на пол, и шагнула под струи. Вода была прохладной, почти холодной. Я вздрогнула, когда первые струи ударили по разгоряченной коже, по плечам и груди, и заставила себя стоять неподвижно. «Отвлекись, – говорила я себе, подставляя лицо под воду. – Думай о чем-нибудь другом. Об испытании, о чем угодно, только не о нем». Но мысли, предательские и неконтролируемые, потекли совсем в другом направлении. Я вспомнила утро – наше первое утро вместе. Вспомнила, как мы стояли под горячим душем в гостинице после ночной близости, как Артем обнимал меня сзади, прижимая к своей груди, и его руки скользили по моему мокрому телу. Как он намыливал мои волосы – осторожно, почти благоговейно, – и массировал кожу головы, отчего я закрывала глаза от удовольствия. Как его пальцы спускались ниже, очерчивая линию плеч, позвоночника, талии, как он наклонялся и целовал мое мокрое плечо, а я откидывала голову ему на грудь и чувствовала, как его возбуждение прижимается к моему бедру. Я помнила запах шампуня – какой-то простой, гостиничный, но теперь он навсегда ассоциировался с тем утром, помнила теплый пар, застилавший зеркало и его тихий, низкий голос, когда он шептал мне на ухо слова, от которых подкашивались колени. От этих воспоминаний мое тело отреагировало совсем не так, как я планировала. Прохладная вода, призванная остудить, казалось, только усиливала контраст с внутренним жаром. Капли стекали по груди, животу, бедрам, и каждое прикосновение воды к коже отдавалось электричеством. Соски напряглись и стали болезненно чувствительными. Низ живота скрутило сладкой судорогой, и я почувствовала, как между ног собирается горячая, томительная влага, которую не смыть никакой водой. Тогда я закрыла глаза, прислонилась лбом к прохладному кафелю и сдалась собственному желанию. Моя правая рука скользнула вниз, туда, где тело пульсировало и требовало внимания. Пальцы коснулись уже набухшего бугорка и я закусила губу, подавляя стон. Перед закрытыми веками поплыли образы: Артем, его руки на моей талии, губы на моей шее, его тело, вдавливающее меня в матрас, в стену, в любую поверхность, его серые глаза, темнеющие от желания, его голос, хриплый и низкий: «Ты моя». Я двигала пальцами по кругу – медленно, с нарастающим давлением, и перед моим мысленным взором разворачивались картины одна откровеннее другой. Вот я опускаюсь перед ним на колени и беру его возбуждение в рот, чувствуя его на вкус, затем Артем разворачивает меня и входит сзади, хватая мои волосы в кулак, и каждый толчок выбивает из легких воздух. Он шлепает меня, и я вскрикиваю от острой смеси боли и наслаждения, а потом Артем наклоняется и шепчет мне на ухо: «Я хочу слышать, как ты кончаешь». Стон, который я больше не могла сдерживать, вырвался из груди и эхом разнесся по тесной ванной. Я зажала рот ладонью, но пальцы другой руки не останавливались – они скользили теперь внутри меня – палец, потом два, – а большой палец продолжал круговые движения. Ритм ускорялся, вода все так же барабанила по спине, но я уже не чувствовала ее температуры, все мое существо сосредоточилось на точке между бедер, на волне напряжения, которая росла, росла, росла – и, наконец, прорвалась. Оргазм накрыл меня с головой, я закричала в ладонь – приглушенно, но достаточно громко, чтобы, наверное, быть услышанной. Тело содрогнулось, ноги подкосились, и я уперлась свободной рукой в кафельную стену, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли золотые искры, а в голове билось только одно имя – его. Когда последние конвульсии удовольствия отступили, я обессиленно прислонилась к стене и перевела дыхание, вода все еще лилась – теперь уже совсем холодная. Я торопливо вымылась, выключила душ, вытерлась махровым полотенцем и, шатаясь от усталости, добрела до кровати, упала на нее лицом в подушку и провалилась в сон за считанные секунды – глубокий, без сновидений, из которого не хотелось выныривать.

***

*от лица Артема* Я лежал в темноте своего номера – за стеной от нее, и не мог уснуть. Сосновая тишина за окном, прохладный воздух, усталость после испытания – ничто не помогало. Я знал, что она там, всего в нескольких сантиметрах от меня, отделенная тонкой перегородкой стены, слышал, как Дженнифер ходила по номеру – легкие шаги босых ног, едва уловимый скрип половиц, чувствовал ее напряжение, ее возбуждение, ее тоску. Мой дар, который я годами тренировал для работы с мертвыми, иногда давал побочные эффекты, один из них – способность улавливать сильные эмоции живых, особенно тех, с кем у меня была глубокая связь, а наша недавно установленная связь с Дженнифер была глубже, чем что-либо испытанное мной за многие годы. Я закрыл глаза и попытался «настроиться» – не специально, скорее рефлекторно и почти сразу перед моим внутренним взором начали всплывать образы: обрывки ее мыслей, ее фантазий. Я увидел Дженнифер в кружевном белье, которое сводило меня с ума, когда я мельком видел его под платьем. Она представляла, как входит в мой номер, как я прижимаю ее к стене, как срываю это белье. Я почувствовал ее желание – жгучее, испепеляющее, такое же сильное, как мое собственное. От этого видения у меня перехватило дыхание и кровь мгновенно прилила к паху. Потом картинка сменилась: Дженнифер стояла под душем, в этой крошечной ванной за стеной, и воды стекала по ее обнаженному телу. Я «видел» это ее глазами, чувствовал ее ощущениями. Прохладные струи на разгоряченной коже,  воспоминания о нашем совместном душе: мои руки на ее теле, мои губы на ее плече, мой голос, шепчущий нежности. Я чувствовал, как от этих воспоминаний тело Дженнифер охватывает новый жар – жар, который прохладная вода была не в силах погасить. А потом я увидел то, от чего мое самообладание дало трещину. Ее пальцы скользнули вниз, она прикоснулась к себе – сначала робко, потом увереннее, и перед ее мысленным взором замелькали образы один откровеннее другого. Дженнифер представляла меня: как она опускается передо мной на колени, как я беру ее сзади, наматывая золотые волосы на кулак, как шепчу ей на ухо грязные, развратные слова, от которых она кончает. Я «слышал» ее мысли – обрывочные, полные желания: «...жестче... я хочу... да, вот так...» И я чувствовал ее наслаждение, ощущал, как волна возбуждения поднимается в ней – медленно, неумолимо. Чувствовал каждый спазм, каждую судорогу тела, когда оргазм накрыл ее и она закричала в ладонь. Я открыл глаза, в комнате было темно и тихо, но мое сердце колотилось так, будто я пробежал несколько километров. Джинсы стали болезненно тесны, дыхание сбилось, мне хотелось вскочить, выбить дверь, ворваться к ней, схватить ее мокрую, разгоряченную, и продолжить то, что она начала сама. Хотелось слышать ее крики вживую, а не через астральную проекцию, вдавить ее в ту самую стену, о которую она опиралась, и брать ее до тех пор, пока она не забудет собственное имя. Но я не мог. Мы договорились – никто не должен знать. Если я сейчас войду к ней и кто-то увидит или услышит нас, все, что мы так тщательно скрывали, выплывет наружу. Анжела, Анзор, Варя, Семен – все они спят в соседних номерах, отделенные такими же тонкими стенами. Я сжал кулаки до боли в костяшках и лег обратно, закинув руку за голову. Я не мог уснуть, лежал и слушал тишину, за стеной – Дженнифер уже спала, я чувствовал это, и пытался унять бурю, которая бушевала внутри. Получалось плохо.