Навеки сердце тебе отдано

      Утро для Чонгука начинается тяжело. Мучавшие всю ночь кошмары не дали полноценно отдохнуть. Всё тело ломило от напряжения минувшего дня, голова будто раскалывалась надвое. Но он не может позволить себе отлёживаться. Тэхён, должно быть, уже проснулся и скоро будет присутствовать на своём первом заседании совета, а Чонгук должен быть подле. Поэтому он неспеша приводит себя в порядок, заковывается в сталь и идёт сначала на кухню, чтобы хоть что-то в себя запихнуть — аппетита нет совсем, — а затем в зал совета. Гвардеец появляется самым последним, проскальзывает тихой тенью, когда обсуждения уже начались, и занимает место за спиной нового императора.       Зал совета находился в западном крыле дворца — туда редко доносился шум парадных залов. Высокий потолок терялся в полумраке, который не могли разогнать даже десятки свечей в массивных канделябрах. Стены помнили века интриг, споров и тихих предательств. В центре стоял длинный стол, покрытый бархатной скатертью цвета крови и власти. Во главе — кресло императора, чуть выше остальных, с высокой спинкой, увенчанной резной короной.       За спиной императорского кресла — тень. Место, где застывал Чонгук, сливаясь с полумраком. Отсюда он видел лица всех советников, каждый шёпот, каждый косой взгляд. Отсюда он слышал, как бьётся сердце любимого мужчины.       Тэхён выглядит плохо. Чонгук видит круги под глазами, которые за целую ночь так и не удалось сомкнуть. А ещё небольшую припухлость — явно от слёз. Чонгук сжал рукоять меча. Ему захотелось подойти, обнять, увести его отсюда. Но он остался на месте. Сердце сжимают тиски печали. Этот человек никогда не должен был плакать, но плачет. Чонгук должен был это предотвратить, но не предотвратил.       Император мыслями явно не здесь. Всё время отвлекается, переспрашивает, когда к нему обращаются, сам никаких реплик не вносит. Его голова занята не делами королевства. Чонгук знает чем, ведь у самого не получается думать ни о чём другом.       Заседание тянется бесконечно долго. Чонгук замечает, что император начинает всё больше раздражаться. В какой-то момент терпение Тэхёна лопается, и он на полуслове заканчивает встречу, когда знать начинает вести праздный разговор вместо обсуждения важных дел. В приказном тоне велит всем убраться из зала и оставить его одного. Чонгук даже не дёргается — подобное никогда на него не распространялось. Просто наблюдает за тем, как Тэхён снимает с головы корону и будто с омерзением откидывает на стол, трёт лицо руками и протяжно выдыхает.       — Чонгук, — усталым голосом зовёт верную тень.       — Да, Ваше Величество, — гвардеец выходит из-за спины и становится напротив, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза.       Тэхён застывает. Прокручивает в голове новое обращение.       «Ваше Величество».       И как-то зло усмехается.       Он император. Должен решать судьбу всего королевства и его народа, но даже над своей собственной жизнью не властен. Не может быть с тем, в ком единственном отчаянно нуждается.       — Чонгук, ты же был там и всё слышал. Мне… — начинает Тэхён, и Чонгук, понимая, что тот пытается оправдаться, прерывает на полуслове:       — Не надо, Ваше Величество. Вы не должны мне ничего объяснять. Так было нужно, и я это знаю. А ещё я знаю, что Вы этого не хотели и Вам сейчас так же больно, как и мне, — признаётся, но голос как всегда ровный, без дрожи и запинок. Он должен быть сильным ради них двоих.       Тэхён медленно встаёт с места и на негнущихся ногах подходит к молчаливому гвардейцу. Он всегда был ниже ростом и меньше в плечах этого мужчины, как бы усердно ни тренировался. Рядом с ним Тэхён всегда чувствовал: чтобы ни случилось, Чонгук выстоит, а он сам будет рядом и залечит все его раны.       Тэхён запрокидывает голову, чтобы смотреть любимому в глаза, протягивает руку к чужому лицу и опускает на щеку. Гладит — аккуратно, чтобы ласкать, а не причинять ещё больше боли. Из глаз по щекам катятся скупые слёзы — от понимания того, что это всё, что им позволено.       Несгибаемый гвардеец льнёт щекой к ласковой ладони и прикрывает в наслаждении глаза. Руки Тэхёна всегда были заботливыми и нежными. Даже перевязывая его самые тяжёлые раны, никогда не причиняли боли и никогда не причинят.       — Ты же знаешь… — тихо шепчет Тэхён, заглядывая в чужие глаза. Недоговаривает — знает, что его поймут с полуслова.       — Знаю, — уверенно отвечает Чонгук. — Ты тоже знаешь, — шёпотом.       — Знаю, — так же уверенно.       И нет сейчас между ними титулов и неравенства, только чувства и одна боль на двоих. Слова больше не нужны — всё читается в глазах и слышится в ритме сердец.       Тишину и покой, которые успели зародиться между ними, прерывает стук в дверь.       — Пошли вон, — со злостью кричит император, не отрываясь от любимого мужчины.       — Ваше Величество, это я, позвольте войти, — из-за двери слышится женский голос. Молодой и мелодичный. Только не она. Только не сейчас.       Чонгук, будто пробудившись ото сна, берёт чужую ладонь и аккуратно, с трудом, словно отрывая часть себя, убирает со своего лица и, напоследок сжав пальцы, отходит на шаг.       Тэхён устало выдыхает, наспех стирает слёзы и позволяет войти.       Девушка входит в зал и улыбается, будто светится изнутри.       — Я помешала?       — Нет, я уже ухожу, — сквозь зубы проговаривает Чонгук, бросает последний взгляд на Тэхёна и выходит прочь — не оборачиваясь, не поклонившись, как того требует этикет.       Ревность душит, выжигает нервы и застилает глаза в присутствии этой девушки с тех пор, как она прибыла ко двору и её представили как невесту наследного принца.       Красивая, молодая, высокая, кроткая и должным образом образованная. В лёгком, но по-королевски роскошном платье. Её растили для того, чтобы стать женой какого-то короля. Чонгуку не повезло, что именно его короля. Впрочем, не она, так другая. Когда-то это должно было произойти, но гвардеец все эти годы отказывался думать об этом. Подобные мысли душили, как и то, что теперь они превращаются в явь.       Она даже не знает, что разрушает.       Девушка приехала во дворец месяц назад и сразу завоевала всеобщее доверие и любовь. Все сошлись на мнении, что она будет прекрасной императрицей. Чонгуку, честно говоря, было плевать. Ненависть застилала глаза.       Как только было объявлено о её прибытии, прошлый император пожелал как можно скорее познакомить молодых людей. Принц и принцесса прогуливались по саду и обсуждали свадьбу. Чонгук же тенью следовал за ними и выжигал в спинах дыры одним только взглядом.       Она выглядела беззаботной — возможно, и правда надеялась, что встретила любовь всей своей жизни, что их с принцем ожидает счастливое будущее. Чонгук же с садистским удовольствием думал, что нет: сердце Тэхёна всегда будет принадлежать только ему, хоть гвардеец и не имеет на него никаких прав. А когда она это поймёт, почувствует ту же боль, какую причиняет сейчас им обоим одним своим присутствием.       Пусть так.       Пусть страдает, пусть думает, что дело в ней, пусть видит безразличие в глазах любимого. Она не заслужила подобного, но Чонгук не расстроится, когда это произойдёт.

***

      И это происходит. После брачной ночи, которую императрица провела в покоях Тэхёна, она вернулась в спальню, где жила ещё будучи невестой. Император больше к ней не притрагивался, почти не виделся, даже завтракал отдельно. Лёгкая улыбка, которая всегда сопровождала девушку, стоило ей увидеть Тэхёна, со временем — видя его холодность — угасла. Кажется, именно так разбиваются женские надежды. Чонгука пробирает злорадство и удовлетворение.       Весь двор погрузился в ожидание: забеременеет императрица или нет. Кажется, кто-то даже делал ставки. Чонгук готов поставить все свои деньги на то, что она забеременела, если это поможет любимому человеку больше не проводить с ней ночь.       Дни тянутся долго. Тэхён привыкает к новым обязанностям и ответственности. Гвардеец видит, что это даётся ему с трудом. Мужчина, который раньше почти не притрагивался к вину, стал пить почти каждый вечер, пытаясь утопить тяжесть на дне кувшина. Чонгук знает: Тэхён никогда не хотел ни править, ни жениться, но как первого и единственного принца его никто не спрашивал. Верной тени остаётся только быть рядом, пытаться разделить груз правления на двоих и уводить пьяного императора в покои, чтобы уложить спать.       Через две недели у императрицы начинает идти кровь, и весь двор понимает, в чём дело. Не беременна. А значит, нужно пытаться дальше.       Вечером того дня Чонгук находит Тэхёна в личном рабочем кабинете, который после коронации стал принадлежать ему. Здесь было тесно — по сравнению с парадными залами. Не для совета, для одного человека. Стены выложены светлым камнем, который днём отражал солнце, а вечером — свет камина. Узкие стрельчатые окна, в которые видно только небо и верхушки старых лип. Тяжёлые шторы почти никогда не задвигали — Тэхён любил свет. Вдоль одной стены — стеллажи с книгами. Свитки, фолианты, несколько рукописных сборников стихов, которые Чонгук привозил из города. И так любимый Тэхёном камин.       Император уже был пьян настолько, что вместо слёз и апатии истерически смеялся.       — Чонгук! Мой верный пёс, заходи-заходи, выпей со мной, — Тэхён пытается встать, но неуклюже заваливается набок, пойманный гвардейцем.       — Ваше Величество, Вам уже хватит, — говорит спокойно, пытаясь забрать у императора кувшин.       — Нет-нет, Чонгук, нам надо выпить. Моя жена не беременна! — кричит так, будто случилось что-то невообразимо хорошее, смеётся до слёз, пока не начинает задыхаться, пока смех не превращается в хрипы, затем во всхлипы и рыдания. — Моя жена не беременна. Не беременна, — надрывно повторяет, утыкаясь Чонгуку лицом в доспехи на уровне живота.       Гвардеец знает причину его истерики. Она не в том, что Тэхён до омерзения хочет детей, а в том, на что снова придётся пойти. И делать это придётся до тех пор, пока не получится.       Тэхён рыдает в голос, хватается за Чонгука словно утопающий. Гвардеец снимает перчатки, откладывает их на стол и зарывается пальцами в волосы. Гладит, успокаивает.       — Тише, не плачь, любовь моя, всё будет хорошо, — успокаивающе шепчет, склоняясь над сгорбленной фигурой.       — Не будет, Чонгук. Она противна мне, — захлёбываясь, скулит. — Только тебя хочу, — шёпотом.       Чонгук не отвечает. Он знает. И Тэхён знает, что для гвардейца во всём мире существует только он сам. Но сейчас от этого не легче. Наоборот. Возможно, не будь в императорском сердце любви к нему, Тэхёну сейчас не было бы так тяжело — ведь не нужно было бы предавать ни любимого человека, ни себя самого.       Но всё сложилось именно так, а значит, всё, что им остаётся, — жить с этим.

***

      Следующий благоприятный день для зачатия по мнению придворного лекаря снова выпадает на дежурство Чонгука. Он надеялся, что по опыту прошлого раза будет легче, но так сильно он ещё не ошибался. Становится хуже, а ненависть к императрице достигает апогея. По-хорошему, его бы за такие мысли казнить, но, честно говоря, смерть его уже давно не пугает. Пугает то, что случится с Тэхёном, если Чонгука не будет рядом.       Проходит ещё пара недель ожидания. Император выглядит всё это время очень плохо: напряжённый, нервный, постоянно невыспавшийся. Чонгук, в общем-то, ощущает себя похожим образом, но у него лучше получается это скрывать. Двор списывает подобное поведение правителя на то, что он очень хочет наследника и расстроен тем, что не получается. Глупцы.       Когда выясняется, что императрица беременна, Тэхён находится рядом с женой, а вместе с ним — верная тень. Чонгук никогда не забудет лицо любимого, когда лекарь выносит вердикт. В нём было всё: и облегчение, и радость, и надежда. Девушка, видимо, приняла это и дальнейшую заботу о своём здоровье на свой счёт и начала заново пытаться наладить отношения с супругом.       Но дело было не в ней. Никогда не было в ней.       Надолго её не хватает. После нескольких неудачных попыток поужинать вместе и уединиться эйфория сходит, и надежда на счастливый брак снова разбивается. Девушка утешается радостью беременности и предстоящего материнства.       Тэхён чувствует, что жизнь потихоньку начинает налаживаться. Жена больше не маячит перед глазами, ребёнок уже в утробе, а в империи наступает тишина и покой.       Проходят месяцы, времена года сменяют друг друга. Лето заканчивается, и наступает холодная зима.       Императрица после конной прогулки заболевает и теряет ребёнка. Империя, которая только недавно праздновала беременность, одевается в траур.       Тэхён снова начинает пить — ещё больше, чем прежде. Он ничего не чувствует к не рождённому ребёнку, абсолютно. Не чувствует боли утраты. Только ожидание очередного предательства, на которое придётся пойти и которое грызёт его изнутри.       Чонгук же… В ярости разносит свои покои в щепки, так что жить там становится невозможно. Ярость уходит, остаётся печаль, которая проливается скупыми слезами на пепелище его надежд. Наверное, пора бы уже давно привыкнуть к всепоглощающей боли, но каждый раз больно, как в первый, и Чонгук не знает, что с этим делать.       Траур длился месяц. Империя затихла, но двор уже через неделю вернулся к сплетням. Чонгук ненавидел их всех. Он стоял у окна в своих разгромленных покоях и смотрел на серое небо, чувствуя, как внутри застывает что-то, что раньше называл надеждой.       Безутешная императрица долго не подпускает никого к себе. Она потеряла ребёнка — её можно понять. Однако Чонгука тошнит от того, как она строит из себя жертву. Потому что это только её вина. Она решила прогуляться в холод, вследствие чего и заболела. Но, конечно, гвардеец никогда не скажет этого ей в лицо.       Проходит год, когда она решается возлечь с мужем, попробовать снова. У Чонгука дежавю. Его любимый со своей женой в спальне, а он за дверью, слушает и еле сдерживается, чтобы не ворваться туда и не убить эту девушку голыми руками.       Чистейшая пытка.       Новость о новой беременности будто возрождает империю. Праздник, устроенный в честь этого события, похож на тот, что устроили в честь свадьбы полтора года назад.       Но Тэхён не выдыхает с облегчением. Он практически запирает жену во дворце на весь срок беременности, окружает её лучшими лекарями столицы, которые следят за состоянием матери и ребёнка денно и нощно. Император перестаёт верить в благосклонность судьбы; надежда в сердце больше не зарождается. Он просто ждёт родов как собственной смерти.       А когда момент приходит, рождается девочка. Тэхён держит её на руках и не чувствует любви — только разочарование. Эта малышка не заслужила этого, она ещё не знает, что будет расти с ощущением того, что она разочарование для всей империи. Праздника в столице не устраивают. Народ рад ребёнку, но не рад принцессе.       Только императрица видит в малышке отдушину — единственное, что делает её счастливой в этом браке.       Чонгук, увидев принцессу в первый раз, замечает в её лице горячо любимые черты. Она — дочь ненавистной ему женщины и любимого мужчины. Ощущается это странно. Даже спустя годы он и сам не знает, как относиться к ней.       Роды прошли тяжело. Императрице требуется много времени на восстановление; новые попытки зачать наследника откладываются на два года, в течение которых женщина привыкает к новой роли.       За окном осень сменилась зимой, затем весной и летом. Императрица всё это время провела в своих покоях — восстанавливалась, набиралась сил. Император навещал её раз в неделю, ровно столько, сколько требовал этикет.       Тэхён же угасает на глазах. Чонгук видит это, но что бы он ни сделал, что бы ни сказал, помочь не в силах. Он уже давно не видел блеска в глазах любимого, не слышал его смеха. Это причиняет невыносимую боль. С каждым днём он всё больше жалеет о том, что не увёз Тэхёна отсюда тогда, до свадьбы, когда ещё мог. Всегда будет жалеть и винить себя.       Когда отведённое на восстановление время проходит, попытки возобновляются. На них Тэхён каждый раз идёт пьяным и как на каторгу. Это уже не приносит удовольствия даже императрице. Всё это — ради долга, ради наследника. Так нужно империи.       Не получается долго. Так долго, что в какой-то момент Тэхён перестаёт считать. Он испытывает такое глубокое отвращение и ненависть к себе, что жить без вина становится невыносимо. Снова и снова предавать любимого человека, который каждый, чёртов, раз стоит за дверью, — невыносимо.       Чонгук тоже перестал считать. Сначала сбился со счёта, потом перестал замечать, когда лекарь объявлял «благоприятные дни». Он просто стоял за дверью и ждал — каждый раз, каждую ночь, каждый месяц. Год. Два. Он смотрел, как Тэхён гаснет, и ничего не мог сделать. Только держать его за руку после, когда алкоголь не спасал, и слушать тихое: «Прости, прости, прости…»       Не жизнь, а адская пытка.       Беременность наступает неожиданно, когда уже никто во всём дворце не верит в успех и из каждого угла шепчут о бесплодии.       Тэхён чувствует облегчение, но только потому, что попытки на время прекратятся. Он уже давно не верит в то, что империя получит своего наследника, а его оставят в покое.       Та ночь ничем не отличалась от других. Тэхён сидел в кабинете, Чонгук стоял у двери. Но что-то было не так. В воздухе висело напряжение, которого Чонгук не чувствовал уже давно. Тэхён не пил. Впервые за долгое время он был трезв.       — Что, если это снова будет девочка, Чонгук? — устало спрашивает император. Руки машинально тянутся к алкоголю, но он одёргивает себя. Хватит. Он уже и так пожертвовал слишком многим, не готов отдавать ещё и здоровье.       — Я не знаю, Ваше Величество. Надо верить в лучшее, — спокойно отвечает Чонгук.       — Ты сам-то веришь? — с усмешкой спрашивает император.       Гвардеец не отвечает. Он уже не знает, во что верит. Молитвы и просьбы не помогают. Чонгук принесёт жертву, если это поможет прекратить эту агонию, — только скажите, кому и какую.       — То-то же.       Чонгук медленно подходит к столу и опускается в единственное, всегда заготовленное для него кресло, которое он обычно игнорирует.       — Тэхён, — зовёт тихо, устало.       Император молча поворачивает голову и ждёт. Понимает, что мужчине есть что сказать.       — Пора остановиться, — говорит серьёзно, смотрит в глаза, пытается донести важность своих слов. — Мне больно на тебя смотреть, ты мучаешься, а я не могу помочь. Империя выстоит и с девочкой, — замолкает ненадолго. — А ты — нет.       Тэхён долго молчит, переваривает услышанное. Может, Чонгук и прав. В любом случае нужно дождаться родов, а там будь что будет.       Император поднимается со своего места, подходит к чужому креслу, опускается перед гвардейцем на колени и устало кладёт голову на чужие бёдра. Грубые пальцы тут же погружаются в волосы, поглаживают. Оба сейчас чувствуют покой и умиротворение рядом друг с другом, которые испарятся, как только они выйдут за дверь кабинета. Но сейчас у них есть этот момент.       Они просидели так до рассвета. Чонгук не помнил, когда в последний раз чувствовал себя живым. Тэхён заснул у него на коленях, и гвардеец не шевелился, боясь разбудить. А утром, когда император открыл глаза, он сказал:       — Чонгук. Я никуда не пойду сегодня. Пусть всё подождёт.       И они остались. Один день, украденный у империи. Один день, который стоил нескольких лет ада.

***

      Через девять месяцев, на исходе весны, императрица родила мальчика.       Говорят, она кричала так, что стены дрожали. Говорят, лекари готовились к худшему. Но всё обошлось. Ребёнок появился на свет здоровым — с румянцем на щеках и громким криком.       На рассвете над столицей ударили колокола. Народ высыпал на улицы, обнимался, плакал от радости. В городе устроили трёхдневный пир, беднякам раздавали хлеб и мясо, а в тавернах эль лился рекой.       Двор ликовал. Советники похлопывали друг друга по спинам, купцы наперебой поздравляли императора, жёны знатных господ сбегались к императрице, чтобы собственными глазами увидеть мальчика.       Императрица лежала бледная, измождённая, но счастливая. Она улыбалась, когда ей поднесли ребёнка. В её глазах стояли слёзы — теперь уже облегчения и радости. Наконец-то она сделала то, для чего её растили.       Потом в комнату зашёл Тэхён.       Он посмотрел на жену. Посмотрел на красное лицо сына. Потом перевёл взгляд на Чонгука — тот стоял у двери, заложив руки за спину.       Император ничего не сказал. Только кивнул — один раз, коротко, будто подводил черту под чем-то долгим и тяжёлым.       Чонгук смотрел на ребёнка — чужого, нужного, такого желанного для всей империи. И не чувствовал ничего: ни радости, ни облегчения, ни боли. Только пустоту. Где-то в груди, там, где жила его любовь к Тэхёну, в отношении к его ребёнку было тихо.       А Тэхён… Тэхён просто вышел на балкон. Вдохнул свежий утренний воздух. Посмотрел на золотые купола соборов, на дым над пекарнями, на бесконечную суету столицы.       И почувствовал, как с плеч упала огромная тяжесть.       Долг исполнен.       Наследник появился на свет.