Звук, который возвращает

Колокольчик звякнул почти чисто. Не громко, не празднично, не так, как звенел на поясе Цзинь Лина во время охоты, когда тот двигался резко, сердито и слишком уверенно для человека, которому ещё недавно приходилось доказывать каждому встречному, что он уже не ребёнок. Этот звук был слабым, неровным, будто серебро тоже не до конца оправилось после ночи, проведённой среди тёмной энергии, мокрых полотен и сгоревших талисманов. Но он прозвучал. Цзинь Лин услышал его даже сквозь сон. Его пальцы чуть сжались на фиолетовом шнуре, губы дрогнули в слабом недовольстве, и, когда Цзян Чэн снова поднёс к его губам чашу с отваром, он не открыл глаз, но всё равно сумел произнести: — Ненавижу… вас… Вэй Усянь улыбнулся. — Вот видишь? Уже помогает. Цзян Чэн, не глядя на него, сказал: — Раз ненавидишь, значит, проснулся. Пей. Цзинь Лин издал такой измученный, обиженный звук, что даже лекарь у двери отвернулся, будто кашель вдруг стал самым важным делом в его жизни. Потом всё-таки сделал глоток, поморщился всем лицом и снова провалился в сон, слабо, но упрямо не выпуская шнур из пальцев. На этом первый день не закончился. Он тянулся долго, липко, через жар и полусон, через лекарские проверки, через смену мокрых полотен, через короткие, резкие пробуждения, в которых Цзинь Лин каждый раз сначала искал взглядом дядю, потом — колокольчик, потом, если сил оставалось совсем немного, дверь. За дверью лежала Фея. Иногда её уводили. Иногда она возвращалась сама, с обиженным видом протискивалась мимо слуг, тяжело ложилась у порога и вздыхала так громко, будто весь дворец Цзинь был виноват перед ней лично. Один раз она тихо заскреблась, когда Цзинь Лин застонал во сне; Цзян Чэн только поднял глаза, и слуга в коридоре сразу увёл её дальше. Вэй Усянь тогда ничего не сказал. Только на мгновение перестал писать новый список трав. Цзян Чэн это заметил. — Пиши, — сказал он. Вэй Усянь опустил кисть обратно к бумаге. — Пишу. В списке постепенно появлялись строки, которые сначала казались лекарскими, потом — почти домашними: когда менять повязку, когда давать отвар, как проверять пульс, в какие часы жар обычно поднимался, когда нельзя вливать духовную силу, даже если Цзинь Лин начнёт бледнеть, как не дать ему сорвать талисман во сне, где держать колокольчик, если он снова начнёт искать пояс рукой. Цзян Чэн стоял рядом и время от времени добавлял: — Он будет спорить. Вэй Усянь писал: «Если спорит — не спорить в ответ дольше трёх фраз». Цзян Чэн посмотрел на строку. — Что это? — Медицинская рекомендация. — Вычеркни. — Нет. — Он спорит дольше трёх фраз даже в полумёртвом состоянии. — Именно поэтому. — Вэй Усянь. — Хорошо. Пять. — Две. — Четыре. — Три. — Договорились. Он написал: «не дольше трёх фраз». Цзян Чэн смотрел на список так, будто хотел назвать это глупостью, но не назвал. Вместо этого положил рядом ещё одну записку с перечнем трав, которые держали в Ланьлине постоянно, и сказал: — Эти можно достать быстро. Эти — только через лекарский склад. Эти лучше не трогать без старшего лекаря, а эти он всё равно попытается выплюнуть. — Кто? Старший лекарь? — Цзинь Лин. — А, это логичнее. На второй день Цзинь Лин проснулся достаточно, чтобы понять, где находится, и достаточно мало, чтобы не иметь сил устроить полноценный скандал. Это злило его заметно сильнее, чем слабость. — Я могу сесть сам, — сказал он. — Не можешь, — ответил Цзян Чэн. — Могу. — Нет. — Я глава ордена. — Сейчас ты больной глава ордена. — Дядя! — Не ори. Орать будешь, когда сможешь сидеть без того, чтобы зеленеть лицом. Цзинь Лин тут же попытался сесть. Побелел. Вэй Усянь успел подхватить его под локоть с другой стороны одновременно с Цзян Чэном. Движение вышло таким быстрым и таким одинаково рассчитанным — один поддержал спину, другой не дал потянуть рану, — что Цзинь Лин, кажется, даже сквозь головокружение успел заметить. Он посмотрел на одного. Потом на другого. — Вы… — Молчи, — сказал Цзян Чэн. — Лежи, — сказал Вэй Усянь. Цзинь Лин нахмурился. — Вот именно. — Что именно? — спросил Вэй Усянь. — Ничего. Он всё-таки лёг обратно, злой, бледный, с влажными от жара волосами у висков, но живой настолько, чтобы обижаться на весь мир по очереди. Вэй Усянь поправил талисман у края раны. — Ничего не тянет? — Тянет. — Где? — Везде. — Очень точное описание, глава ордена Цзинь. — Ты спросил. Цзян Чэн подал ему чашу. — Пей. Цзинь Лин посмотрел на отвар с ненавистью. — Это опять оно? — Оно. — Я уже пил. — И ещё будешь. — Когда это закончится? — Когда перестанешь почти умирать на охотах. — Это был несчастный случай! — Это была глупость. — Я спас ученика! — И чуть не умер. — Но спас! — Я тебя сейчас сам прибью. Вэй Усянь сказал: — Три фразы. Цзян Чэн резко посмотрел на него. Вэй Усянь невинно указал на список. — Медицинская рекомендация. Цзинь Лин, кажется, хотел возмутиться, но вместо этого слабо фыркнул, тут же закашлялся, и оба снова наклонились к нему так быстро, что смешок оборвался сам собой. После кашля он долго лежал тихо. Потом спросил, уже не так резко: — Ученик жив? Цзян Чэн поставил чашу на стол. — Жив. — Он здесь? — Внизу. — Я должен… — Ты никому ничего не должен прямо сейчас. Цзинь Лин сжал пальцы на шнуре колокольчика. — Он испугался. — Все испугались. — Я не хотел… — Он жив, — сказал Вэй Усянь. Цзинь Лин повернул к нему голову. — Правда? — Правда. — Ты видел? — Видел. Стоял на ногах, реветь хотел, но стоял. Цзинь Лин выдохнул, будто только теперь смог отпустить то, за что держался со вчерашней ночи. — Хорошо. Цзян Чэн снова подал чашу. — Теперь пей. — Ты испортил момент. — Он и так был слишком длинный. На третий день жар окончательно перестал подниматься огнём. Он всё ещё приходил к вечеру, оставляя Цзинь Лина раздражённым, слабым и болезненно чувствительным к свету и звукам, но больше не уводил его в ту неподвижную ровность, от которой у Цзян Чэна белели губы, а Вэй Усянь начинал писать талисманы слишком быстро. Тёмное пятно под рёбрами посветлело, стало серым, потом распалось на тонкие ломкие линии, похожие не на живую скверну, а на след ожога, который ещё долго будет напоминать коже, где её задело. Колокольчик вернули на пояс не сразу. Сначала Цзинь Лин потребовал. Потом Цзян Чэн отказал. Потом Цзинь Лин попытался встать. Потом все снова отказали. Потом Вэй Усянь предложил компромисс и привязал фиолетовый шнур к изголовью так, чтобы колокольчик лежал рядом с рукой Цзинь Лина, но не мешал лекарям. Цзинь Лин счёл это унизительным. Через несколько мгновений уснул, сжимая шнур, и больше не спорил. Вэй Усянь тогда сказал: — Видишь? Работает. Цзян Чэн ответил: — Не радуйся. — Я скромно наслаждаюсь успехом. — Слишком громко. — Я молчу. — У тебя лицо громкое. Цзинь Лин, не открывая глаз, пробормотал: — У обоих… Они оба замолчали. Цзинь Лин уснул с таким выражением, будто даже во сне считал победу своей. В эти дни они почти не оставались наедине. В комнате всегда кто-то был: лекарь, слуга, ученик с донесением, кто-то из старших Цзинь, кого Цзян Чэн выслушивал не отходя от постели и таким тоном, что люди быстро вспоминали срочные дела в других частях дворца. Вэй Усянь то сидел у столика, то стоял у окна, то выходил в коридор, чтобы не мешать перевязке, то возвращался с новой порцией талисманов, которые делал уже не для экстренного удержания жизни, а для медленного, скучного выздоровления. Скучное выздоровление всем казалось прекрасным. Лань Чжань прислал ответ на второе сообщение к вечеру третьего дня. Вэй Усянь вышел читать его в коридор, где Фея лежала у стены и тут же подняла голову. Он замер. Фея тоже замерла. Несколько мгновений они смотрели друг на друга с одинаковой настороженностью, только у Феи хвост всё же стукнул по полу один раз, а Вэй Усянь такого преимущества не имел. Дверь за его спиной открылась. — Фея, — сказал Цзян Чэн. Собака неохотно опустила голову обратно на лапы. Вэй Усянь прочёл сообщение. Там было всего несколько строк. «Понял. Оставайся, пока нужно. В Гусу спокойно. Не перенапрягайся. Пиши.» Вэй Усянь долго смотрел на последнее слово. Цзян Чэн стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Жив твой Ханьгуан-цзюнь? — Очень. — Тогда почему у тебя такое лицо? — Он написал «не перенапрягайся». — Умный человек. — Вы все сговорились. — Было бы с кем. Вэй Усянь сложил талисман-сообщение и спрятал его в рукав. — В Гусу спокойно. — Значит, можешь перестать смотреть на дверь так, будто тебя сейчас потащат туда за шкирку. — Я так смотрю? — Да. — Странно. Обычно за шкирку меня тащил ты. Цзян Чэн на миг замолчал. Потом сказал: — Не обычно. Часто. Вэй Усянь улыбнулся. — Важное уточнение. Фея подняла голову и тихо фыркнула. Вэй Усянь отступил на полшага. Цзян Чэн посмотрел на собаку. — Лежать. Фея легла. Не сразу, но легла. Вэй Усянь снова посмотрел на него. — Я же ничего не сказал. — Ты весь сказал. — Это несправедливо. — Зато удобно. К четвёртому дню Цзинь Лин смог сидеть дольше нескольких мгновений. Его посадили у низкого столика в той же комнате, потому что выходить он ещё не мог, а оставаться лежать дальше уже был готов только в обмен на чью-нибудь публичную казнь. На плечи ему накинули тёплый верхний халат, волосы собрали не так аккуратно, как он обычно носил, и это раздражало его отдельно. Колокольчик наконец вернули на пояс — временно, как сказал Вэй Усянь; «чтобы он перестал смотреть так, будто мы украли половину его достоинства», как сказал Цзян Чэн. Цзинь Лин сделал вид, что не слышал. Но когда серебро снова оказалось у бедра и тихо звякнуло при первом движении, он выдохнул так осторожно, будто боялся, что кто-нибудь заметит. Все заметили. Никто не сказал. Бульон к тому времени сменился супом. Не тем супом, который мог бы заставить Вэй Усяня забыть, как дышать, не попыткой вызвать мёртвую Яньли из запаха лотосового корня и рёбер, не святыней, которую надо было бы есть на коленях и плакать в миску. Обычный лечебный суп: достаточно тёплый, достаточно лёгкий, чуть солоноватый, с рисом, тонко нарезанными овощами и слабой травяной горечью, которую Цзинь Лин тут же назвал оскорблением. — Это еда или наказание? — спросил он. — Лечение, — сказал Вэй Усянь. — То есть наказание. — Почти. Цзян Чэн поставил перед ним миску. — Ешь. Цзинь Лин взял ложку, посмотрел на суп, потом на Цзян Чэна. — Я могу сам. — Я не кормлю тебя. — Но смотришь так, будто собираешься. — Потому что если ты опрокинешь миску, я заставлю принести вторую. — Я не ребёнок. — Тогда не держи ложку как ребёнок. Цзинь Лин возмутился, попытался перехватить ложку увереннее, рука дрогнула, и Вэй Усянь успел подвинуть миску чуть ближе, чтобы суп не пролился на край стола. Цзинь Лин заметил. — Я сам. — Конечно, — сказал Вэй Усянь. — Я просто спас стол. — Стол? — Очень ценный стол. Почти погиб за тебя. — Ты невыносим. — Мне часто говорят. — Недостаточно часто. Цзян Чэн сел напротив. — Ешь, пока не остыло. Вэй Усянь хотел было сесть чуть дальше, у бокового столика, где лежали его бумаги, но Цзян Чэн даже не повернулся. — Там супа не видно. Вэй Усянь остановился. Цзинь Лин тоже поднял глаза. Цзян Чэн взял свою чашу. — Если он начнёт давиться, ты будешь бежать через всю комнату? Вэй Усянь медленно сел ближе. — Практично. — В отличие от тебя. — Я бы поспорил, но у нас ограничение в три фразы. Цзинь Лин тихо фыркнул в ложку. Снаружи за дверью послышалось знакомое шуршание. Фея, видимо, сочла, что если хозяин уже сидит, значит, все запреты потеряли силу. Сначала она ткнулась носом в щель. Потом дверь скрипнула. Потом в комнату осторожно, с видом собаки, которая никогда в жизни не нарушала ни одного правила, протиснулась морда. Цзинь Лин сразу оживился. — Фея. Собака радостно дёрнулась. Вэй Усянь напрягся. Он сделал это почти незаметно: только пальцы на ложке сжались сильнее, плечо застыло, улыбка появилась слишком быстро, слишком старательно, как тонкая бумажная ширма перед открытой дверью. — Пусть войдёт, — сказал он легко. — В самом деле. Молодой глава Цзинь пережил страшную битву с лекарствами, имеет право на встречу с верным боевым товарищем. Фея сделала ещё полшага. Цзинь Лин посмотрел на Вэй Усяня. — Ты уверен? — Конечно. Она же умная. Большая, но умная. Очень… выразительная. Фея завиляла хвостом. Вэй Усянь продолжал улыбаться. Цзян Чэн не смотрел на собаку. Он смотрел на руку Вэй Усяня. На белые пальцы вокруг ложки. — Нет, — сказал он. Фея остановилась. Цзинь Лин нахмурился. — Дядя. — Нет. Вэй Усянь повернул к нему голову. — Цзян Чэн, правда, пусть… — Нет. — Цзинь Лину спокойнее, когда она рядом. — У Цзинь Лина есть я. Цзинь Лин моргнул. Вэй Усянь тоже. Цзян Чэн словно сам услышал, что сказал, только после того, как слова уже вышли. Лицо его стало ещё строже. — И целая комната лекарей. И суп. И колокольчик. И твоя болтовня, от которой даже мёртвый встанет, чтобы уйти подальше. — Обидно, но, возможно, справедливо, — сказал Вэй Усянь. — А ты, — Цзян Чэн наконец посмотрел прямо на него, — не будешь сидеть здесь белый как покойник только потому, что опять решил потерпеть. В комнате стало тихо. Цзинь Лин опустил взгляд на ложку. Фея за дверью тихо фыркнула, не понимая, почему на этот раз всё остановилось совсем иначе. Вэй Усянь медленно разжал пальцы. — Я мог бы. — Знаю. Цзян Чэн встал, подошёл к двери и положил ладонь на край, не давая Фее пройти дальше. — Поэтому и нет. Фея обиженно посмотрела на него. — Назад, — сказал Цзян Чэн. Собака не двинулась. — Фея. На этот раз в голосе было достаточно главы ордена, чтобы подчинились не только люди. Фея отступила на шаг, потом ещё на один, села в коридоре и положила морду на лапы так скорбно, будто её изгнали из дома предков. Цзян Чэн закрыл дверь. Не резко. Когда он вернулся к столу, суп ещё дымился. Вэй Усянь смотрел на миску, не на него. — Я правда мог потерпеть, — сказал он. Цзян Чэн сел. — Я знаю. Цзинь Лин ковырнул суп ложкой. — Фея бы не укусила. — Дело не в этом, — сказал Цзян Чэн. Цзинь Лин поднял глаза. Вэй Усянь тоже. Цзян Чэн взял палочки, поправил ими кусок овоща в своей миске, хотя тот и так лежал нормально. — Дом — это не место, где все терпят всё, лишь бы кому-то одному было удобно. Фраза вышла неловкой. Слишком длинной для него. Слишком прямой. Он тут же поморщился, будто сам от неё устал. — Ешьте, пока не остыло. Цзинь Лин уставился в суп. Вэй Усянь долго молчал. Потом сказал: — Глава ордена Цзян сегодня особенно разговорчив. — Хочешь, чтобы я начал орать? — Нет. — Тогда ешь. Вэй Усянь взял ложку. Суп оказался обычным. Тёплым. Чуть горьким от трав. Слишком солёным в конце. Он ел медленно, не потому что было трудно, а потому что с каждой ложкой становилось всё яснее: его не терпели здесь только ради пользы. Цзинь Лин уже не умирал. Тёмная энергия больше не тянулась к сердцу. Лекари знали, что делать. Списки были написаны. Колокольчик был очищен. Вэй Усянь мог уйти ещё утром, мог сказать, что Лань Чжань ждёт его в Гусу, что у Гусу Лань свои дела, что он уже сделал всё, что должен. Но перед ним стояла миска. Дверь перед собакой была закрыта. А Цзян Чэн, не поднимая глаз, сказал: — В следующий раз предупреждай, если собираешься прийти. Цзинь Лин так резко поднял голову, что колокольчик на поясе звякнул. Вэй Усянь тоже поднял глаза. — Чтобы ты успел спрятать собаку? — Чтобы супа хватило. Сказано было грубо. Почти раздражённо. Так, будто речь шла исключительно о хозяйственной организации, о количестве мисок, о том, что гости врываются без предупреждения и мешают нормальному порядку. Так, будто за последние дни не было ночи, когда Цзинь Лин едва не перестал дышать; как будто колокольчик не звенел в руке Цзян Чэна, пока Вэй Усянь удерживал тьму на собственной коже; как будто они не сидели по разные стороны одной постели и не узнавали движения друг друга раньше, чем успевали решить, хотят ли это помнить. Вэй Усянь посмотрел на него. Потом улыбнулся. Не широко. Не так, как улыбался, когда хотел сбежать от разговора. — Хорошо, — сказал он. — В следующий раз предупрежу. Цзинь Лин смотрел то на одного, то на другого. — В следующий раз? — Ешь, — сказали оба. Колокольчик звякнул, когда он дёрнулся от возмущения. Суп всё-таки не остыл. К вечеру Вэй Усянь начал собираться. Не сразу. Не резко. Сначала он дописал список, потом переписал его начисто, потому что Цзян Чэн сказал, что нормальные люди не должны разбирать его каракули в момент кризиса; потом проверил талисманы у постели, заменил два, которые могли продержаться ещё день, но он всё равно заменил; потом показал старшему лекарю, как выглядит серый оттенок, при котором нужно не паниковать, и какой — при котором нужно сразу звать Цзян Чэна. Цзинь Лин сидел на постели, укрытый до пояса, с видом человека, которого смертельно оскорбляет собственная слабость. — Ты уходишь? Вэй Усянь завязал мешочек с кистями. — В Гусу. — Уже? — «Уже» — это после четырёх дней, в течение которых ты пытался умереть, спорить, вставать, не пить отвар, пить отвар с таким лицом, будто тебя предали, и обвинять всех вокруг в жестокости. — Вы были жестокими. — Мы были очень милыми. Цзинь Лин фыркнул. — Врёшь. — Самую малость. Цзян Чэн стоял у стола и проверял список. — Можешь не провожать его взглядом так, будто он уходит на казнь. — Я не провожаю. — Провожаешь. — Это вежливость. — С каких пор? — Я глава ордена. — Очень больной глава ордена. Цзинь Лин надулся. Вэй Усянь подошёл к постели. — Я буду заходить. Цзинь Лин посмотрел на него с подозрением. — Зачем? — Проверять, не нарушаешь ли ты мои гениальные лекарские указания. — Они не твои. Они Вэнь Цин. В комнате стало тихо, но уже не так, как раньше. Вэй Усянь посмотрел на него. — Часть — её. — А часть? — Моя. Цзинь Лин сжал пальцы на колокольчике. — Тогда приходи проверять сам. Цзян Чэн резко сказал: — Не командуй гостями. Цзинь Лин тут же поднял подбородок. — Это мой дворец. — Ты сейчас даже до двери не дойдёшь. — Дойду. — Попробуешь — привяжу к кровати. — Дядя! Вэй Усянь поднял руки. — Я услышал официальное приглашение. — Я не приглашал! — возмутился Цзинь Лин. — Конечно, нет. Главы орденов не приглашают. Они величественно намекают. Цзинь Лин хотел бросить в него подушкой, но, видимо, вспомнил, что это потребует сил, и ограничился взглядом. Вэй Усянь наклонился и поправил фиолетовый шнур у его пояса так, чтобы колокольчик не давил на рану. Цзинь Лин опустил глаза. — Не трогай. — Уже тронул. — Он мой. — Я знаю. Цзинь Лин нахмурился, но больше не отдёрнулся. — Он правда вытащил тебя тогда? Вэй Усянь понял, о чём речь, не сразу, а потом улыбнулся чуть тише. — Правда. — Из чужих воспоминаний? — Да. — А теперь меня? — Теперь тебя. Цзинь Лин смотрел на колокольчик. — Значит, он хороший. — Очень. — Потому что ты сделал? — Потому что ты его носил. Цзинь Лин поднял глаза. Вэй Усянь выпрямился. — Вещи тоже учатся у хозяев. — Это ты сейчас придумал? — Возможно. — Звучит как-то, что ты придумал. — Зато красиво. Цзинь Лин отвернулся, но уши у него чуть порозовели. Цзян Чэн у стола сказал: — Если закончите трогательную чепуху, Вэй Усянь собирался уходить. — Ты меня выгоняешь? — спросил Вэй Усянь. — Я напоминаю. — Очень похоже на выгоняешь. — Когда я выгоняю, ты понимаешь. — Справедливо. У двери снова появилась Фея. На этот раз её привёл слуга, держа за ошейник и с таким выражением лица, будто сам не верил в собственную смелость. — Глава ордена Цзян, она… не уходит от покоев. Может быть… Цзинь Лин сразу оживился. — Фея! Собака завиляла хвостом всем телом. Вэй Усянь сделал шаг назад раньше, чем успел подумать. Цзян Чэн посмотрел на него. Потом на Цзинь Лина. Потом снова на Фею. — Не сейчас. — Дядя! — После того как Вэй Усянь уйдёт. Цзинь Лин замер. Вэй Усянь тоже. Цзян Чэн сказал это почти буднично, как правило ухода: сначала отвар, потом сон; сначала гость уйдёт, потом собака войдёт. Никакого пояснения. Никакой попытки сделать из этого что-то большее. Но теперь Вэй Усянь уже не мог не понять. Он посмотрел на закрывающуюся дверь, на собачью морду, которая исчезала в коридоре, на руку Цзян Чэна, лежавшую на краю стола рядом со списком лекарств. — Цзян Чэн, — сказал он. — Что? — Я правда могу… — Знаю. — Я даже почти не… — Знаю. — Ты всегда перебиваешь? — Когда заранее знаю, что ты скажешь. Вэй Усянь замолчал. Цзян Чэн наконец поднял на него глаза. — Не надо здесь быть храбрым из-за собаки. Слова были сказаны неровно. Не мягко. Даже с раздражением, как будто Цзян Чэн сердился на сам факт, что такое вообще приходится произносить. Цзинь Лин притих на постели. Вэй Усянь сжал ремень своего маленького дорожного мешка. — Я не знал, что это место считается «здесь». Цзян Чэн отвернулся. — Не придирайся к словам. — Я не придираюсь. — Придираешься. — Просто уточняю. — Уточняй в Гусу. Вэй Усянь улыбнулся. На этот раз легко. — Хорошо. Цзинь Лин посмотрел на них обоих с выражением человека, которому очень хочется что-то сказать, но он пока не решил, что именно разрушит момент сильнее — вопрос или насмешка. В итоге он выбрал третье: — Когда придёшь? Вэй Усянь повернулся к нему. — Когда тебе снова можно будет ругаться дольше трёх фраз. — Это скоро. — Тогда скоро. — Не ври. — Не буду. Цзинь Лин недоверчиво прищурился. — Ты всегда врёшь. — Уже меньше. Цзян Чэн хмыкнул. Вэй Усянь посмотрел на него. — Что? — Ничего. — Сказал таким тоном, будто сказал очень много. — Значит, у тебя наконец появился слух. Цзинь Лин закатил глаза. — Вы невозможные. — Ешь суп, — сказал Цзян Чэн. — Он уже кончился. — Тогда спи. — Я только проснулся! — Значит, начинай заранее. Вэй Усянь засмеялся. Не громко, но по-настоящему. Перед уходом он всё же подошёл к столу, взял чистый лист и дописал внизу списка ещё одну строку. Цзян Чэн посмотрел через плечо. — Что там? — «Если всё плохо — звать меня». — Это уже было. — Теперь крупнее. — Ты думаешь, я не умею читать? — Думаю, ты умеешь игнорировать. Цзян Чэн взял лист, прочитал, сложил и убрал в рукав. Не на стол. Не к лекарским записям. В рукав. — Не пропадай, — сказал он. Слишком быстро. Так быстро, что фраза почти стала приказом, почти потеряла всё, что могла значить. Вэй Усянь всё равно услышал. — Я же написал, где меня звать. — Я не о лечении. Цзинь Лин резко посмотрел на Цзян Чэна. Тот уже жалел, что сказал. Вэй Усянь не улыбался. — Хорошо. — «Хорошо» — это не ответ. — Тогда… — он подумал. — Не пропаду. Цзян Чэн кивнул один раз. — И предупреждай. — Чтобы супа хватило? — И чтобы собаку убрали. Вэй Усянь моргнул. Потом рассмеялся уже тише, почти беззвучно. — Вот теперь это точно забота. — Это организация пространства. — Конечно. — Иди уже. Вэй Усянь дошёл до двери, остановился и обернулся. Цзинь Лин сидел на постели, бледный, сердитый, укрытый слишком тёплым халатом, с колокольчиком на поясе и миской недопитого супа на столике. Цзян Чэн стоял рядом с ним, будто собирался спорить с каждым, кто попытается войти без разрешения, включая болезнь, судьбу и саму смерть. За дверью ждала Фея. В рукаве Цзян Чэна лежал список. Суп ещё пах тёплым. Колокольчик тихо звякнул, когда Цзинь Лин пошевелился. — Вэй Усянь, — сказал он вдруг. — М-м? — В следующий раз принеси что-нибудь нормальное. Не лекарство. — Что, например? Цзинь Лин подумал. — Не знаю. Что-нибудь. — Очень точный заказ. — Ты же умный. — Иногда. Цзян Чэн сказал: — Принеси острое, и я выкину тебя вместе с ним. — Значит, не острое. — И не алкоголь. — Цзян Чэн, ты душишь моё творчество. — Наконец-то. Цзинь Лин снова фыркнул, но на этот раз не закашлялся. Вэй Усянь улыбнулся, поднял руку в коротком прощальном жесте и вышел. Фея в коридоре тут же вскочила, но Цзян Чэн шагнул следом к двери. — Сидеть. Собака села. Вэй Усянь прошёл мимо неё боком, с очень достойным видом человека, который не боится, а просто уважает чужие зубы. Фея проводила его взглядом, фыркнула и, кажется, решила, что на сегодня проявила достаточно великодушия. У поворота коридора Вэй Усянь оглянулся. Дверь в комнату ещё была открыта. Цзян Чэн стоял на пороге. — Дойдёшь до Гусу — напиши. — Да-да. — Не «да-да». — Напишу. — Нормально. — Напишу нормально. — Без рисунков. — Цзян Чэн! — Особенно без рисунков. Из комнаты донеслось слабое: — С рисунками… Цзян Чэн резко обернулся. — Спи! Вэй Усянь рассмеялся уже в коридоре. Когда дверь за ним закрылась, Фею наконец пустили внутрь. Он услышал радостный собачий вздох, слабое возмущённое «не лижи лицо», голос Цзян Чэна: «Я же говорил, она полезет на постель», и тихий чистый звон колокольчика, почти теряющийся в шуме комнаты. Вэй Усянь остановился на мгновение. Потом достал из рукава талисман-сообщение. Чернила легли неровно: пальцы всё ещё немного дрожали. «Лань Чжань, я возвращаюсь в Гусу. Цзинь Лин жив. Будет спорить, значит, точно жив. Цзян Чэн остался с ним. Я тоже, кажется, оставил там немного себя — но не так, как раньше. Не потерял. Просто оставил место, куда можно вернуться. И да. Мне велели предупреждать заранее. Чтобы супа хватило.» Он посмотрел на последнюю строку, подумал, не слишком ли много написал, и всё равно не стёр. Потом добавил ниже маленький рисунок: кривой колокольчик с двумя круглыми половинками и рядом очень сердитую собаку. Посмотрел. Улыбнулся. И отправил.