Жива. Кажется

Урок шёл своим чередом. Полковник Семёнов рассказывал о правилах поведения при химической атаке — настолько нудно, что даже Марк начал клевать носом. Есения рисовала в тетради карикатуры на преподавателей. Катя украдкой поглядывала на Антона. — …и если вы увидели на коже характерные пятна, нужно немедленно… В дверь постучали. Стук был тихий, нерешительный. Как будто кто-то боялся побеспокоить. — Войдите, — сказал полковник Семёнов. Дверь открылась. На пороге стояла девочка из параллельного класса. Марк не знал её имени — он вообще был плох на запоминание лиц. Но он запомнил, как она выглядела в ту секунду. Навсегда. Её форма была разорвана. Рукав висел на нитке, воротник был вырван с мясом. На плече — глубокий след от зубов, из которого текла чёрная, густая кровь, слишком густая для обычной крови. Её лицо было белым как бумага, как мел, как снег. Губы — синими. Не просто бледными — синими, как у утопленницы. Изо рта шёл пар. Не просто лёгкое облачко при выдохе. Густой, плотный пар, как из чайника на морозе. Он клубился вокруг её головы, поднимался к потолку, таял. И она дрожала. Дрожала так сильно, что стучали зубы. Звук был ужасный — сухой, частый, как будто кто-то стучал костяшками по стеклу. — Помогите, — прошептала она. — Пожалуйста… мне холодно… — Алиса? — полковник Семёнов встал из-за стола. — Что случилось? Где твой класс? — Я не знаю, — сказала она. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было испуга. Только пустота. — Я не знаю, что происходит. Мне так холодно… Она сделала шаг в класс. — Садись, Алиса, — сказал полковник, подходя к ней. — Сейчас я вызову медсестру. Она сделала второй шаг. — Товарищ полковник, — сказал Марк, вставая. — Что-то не так. — Сидеть, Суворов. Алиса сделала третий шаг. И замерла. Её тело выгнулось дугой — неестественно, страшно, как при эпилептическом припадке. Позвоночник хрустнул, голова запрокинулась назад, руки вытянулись по швам. Изо рта пошёл не просто пар — целое облако, белое, морозное, как в камере глубокой заморозки. — У неё температура! — крикнул кто-то. — Какая температура? Ей же холодно! Алиса упала на колени. На четвереньках. Тихо. Медленно. Как зверь. А потом она подняла голову. Её глаза стали чёрными. Не красными. Не белыми. Чёрными. Абсолютно, совершенно чёрными — ни белков, ни зрачков, ни радужки. Только две бездонные дыры, из которых, казалось, веяло могильным холодом. Игнатьев, сидевший на первой парте, закричал. Алиса бросилась на него. Игнатьев был быстрым — он успел отшатнуться, и зубы Алисы вонзились не в шею, а в плечо. Раз. Крик. Кровь брызнула на парту. Два. Игнатьев забился, пытаясь оттолкнуть её, но Алиса была сильнее. Нечеловечески сильнее. — Что за… — начал Максим. — Всем в коридор! — заорал полковник Семёнов, хватая со стола тяжёлую линейку. — Живо! Живо! Кадеты бросились к двери. Марк схватил Максима за руку и потащил. Антон подхватил Пашу — тот замешкался, глядя на Алису, как заворожённый. Катя тянула за собой Камиллу, которая застыла, глядя на синие губы. В коридоре было хуже. Гораздо хуже. Коридор второго этажа был залит кровью. Кто-то кричал в дальней аудитории — крик оборвался рыданием, потом хрипом, потом тишиной. Учительница литературы, которую все звали Марьванной, ползала по полу на четвереньках и что-то жевала. Её пальцы были сломаны в неестественных направлениях, но она всё равно ползла. Из её рта шёл такой густой пар, что её фигура казалась призрачной, тающей. И таких было много. — Вниз! — крикнула Есения. У неё был единственный холодный ум в этом хаосе. — Запасной выход на первом этаже! Я запомнила! Они побежали по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Кто-то упал — Ярик, поскользнулся в луже крови — но Вова подхватил его на лету и потащил дальше, не останавливаясь. — Данила! — закричала Алёна. — Где Данила? Данилы Соболева нигде не было. Он выбежал из класса первым — и пропал. Алёна хотела броситься его искать, но Максим схватил её за руку и сказал: «Нельзя. Мы не можем. Ты нужна живой». — Не останавливаться! — приказал Марк. Они вылетели на первый этаж. Запасная дверь была прямо перед ними — красная, с табличкой «Аварийный выход», без ручки снаружи, только толкательная планка изнутри. — Открывай! — закричал Максим. Марк врезался в дверь плечом. Раз. Два. Три. Дверь поддалась. Холодный воздух ударил в лицо — утренний, мартовский, с запахом мокрого асфальта, бензина и свободы. Марк никогда не думал, что запах улицы может быть таким сладким. — Все выходим! — скомандовал он. Их было тринадцать. Потом стало двенадцать. Когда Лена Ковальчук перешагнула порог, из темноты коридора вылетела рука — серая, в чёрных венах, с ногтями, которые стали когтями — и схватила её за лодыжку. Лена упала, закричала, вцепилась в дверной косяк. — Держись! — заорал Антон, бросаясь к ней. Но рука была сильной. Нечеловечески сильной. Она утащила Лену обратно в темноту, и дверь захлопнулась сама собой — механизм доводчика сработал, отсекая крик. Крик длился три секунды. Потом стих. Осталось одиннадцать. Марк стоял, тяжело дыша, и смотрел на красную дверь. На капли крови на пороге. На отпечаток пальцев Лены на металле. — Она… — начал Максим. — Не останавливаться, — повторил Марк. Голос его сел. — Бежим.