Жива. Кажется

На десятый день после вылазки в лабораторию Марк почувствовал, что с ним что-то не так. Это началось утром. Он проснулся от того, что замёрз. Не просто озяб — а замёрз так, будто спал на улице в одной футболке, в январе, на Северном полюсе. Зубы стучали, дыхание оставляло пар — в убежище, где было не ниже пятнадцати градусов. Он попытался встать, но тело не слушалось. Каждая мышца болела, как будто он всю ночь бежал марафон. — Марк, ты в порядке? — спросил Максим, когда они менялись на дежурстве. Он вошёл в комнату, зевнул и тут же замер, увидев друга. — Ты выглядишь ужасно. — Нормально, — соврал Марк. — Просто холодно. — Здесь не холодно, — сказал Максим, смерив его взглядом. — Здесь пятнадцать градусов. Я в одной футболке. — У меня терморегуляция плохая, — буркнул Марк, пытаясь унять дрожь. — У тебя что-то с лицом. — Что? Максим достал маленькое зеркальце — откуда-то из кармана, бог знает зачем он его носил. Протянул Марку. Тот посмотрел на себя и замер. Его губы синели. Не так сильно, как у Алисы, как у тех зомби, но заметно. Глаза покраснели — лопнули сосуды. Под глазами залегли тёмные круги, и кожа казалась серой. — Алёну позови, — сказал он. Алёна прибежала через минуту, растолкав всех по пути. Она приложила руку ко лбу Марка и отдёрнула пальцы, как от огня. Хотя лоб был ледяным. — Ты ледяной, — сказала она. — Марк, когда ты в последний раз был рядом с зомби? — Вчера. Мы ходили за водой на первый этаж. Всё было нормально. Ничего серьёзного. — Тебя кусали? — Нет. Царапали? — Марк попытался вспомнить. — Я не помню. Мы были в спешке. Алёна заставила его раздеться до пояса. На правом предплечье, чуть выше локтя, была тонкая красная полоска — царапина, которую Марк даже не заметил. Края её начали чернеть, и от неё к плечу поднималась чёрная вена. — Это от зомби, — сказала Алёна. Её голос дрожал. — Марк, ты заражён. — Не может быть. Царапина глубокая? — Достаточно, — сказала Алёна. — Вирус попал в кровь. Он уже в тебе. В комнате повисла тишина. Кто-то ахнул, кто-то закрыл лицо руками. Максим стоял, вцепившись в дверной косяк, и смотрел на друга с ужасом. Лена прижала ладони к губам, чтобы не закричать. Данила выронил рацию, которую чинил, и она с глухим стуком упала на пол. Паша шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Не может быть, — прошептал он. — Он только что был жив. — Он и сейчас жив, — сказала Алёна. Они позвали Нику. Она прибежала, запыхавшись — видимо, бежала из другого конца ТЦ. Она только что помогала Камилле сортировать припасы, и на её щеке осталась грязь. Она посмотрела на царапину, на синеву, которая начинала расползаться по коже Марка, на пар изо рта, который становился всё гуще. Её лицо побелело. — Чёрт, — сказала она. — Это тот же штамм, что и у меня. Модифицированный. Агрессивный. Он не убивает сразу, но действует быстро. Максимум три-четыре часа. — Ты можешь его вылечить? — спросил Максим. Голос его дрожал. — Вакцина сработает. Она у нас есть. Но её нужно вколоть сейчас. — А если не сработает? — Тогда через три часа ты умрёшь, — сказала Ника, посмотрев Марку в глаза. — Или превратишься. Я не знаю, что хуже. Марк посмотрел на неё. На её зелёные глаза с жёлтыми пятнами. На дрожащие руки. На разбитые костяшки, которые до сих пор не зажили. Она держалась, но он видел, как ей страшно. Как она боится его потерять. — Делай, — сказал он. Ника достала из подкладки своей кофты маленькую ампулу — ту самую, единственную, которую она принесла с собой. Жёлтую жидкость набрали в шприц. Алёна продезинфицировала руку Марка. Ника взяла шприц и подошла к нему. — Ты уверен? — спросила она. — Я никогда ни в чём не уверен, — сказал Марк. — Но я уверен в тебе. Она ввела иглу в вену. Нажала на поршень. И Марк почувствовал холод. Не тот холод, который был от заражения — тупой, тянущий, как будто кто-то медленно выкачивал тепло изнутри. Этот холод был другим. Он шёл из костей, из самого сердца, из каждой клетки. Он был таким сильным, таким всепоглощающим, что Марк закричал — не от боли, а от того, что никогда в жизни не чувствовал такой пустоты. — Это нормально, — сказала Ника, сжимая его руку. — Ты замерзаешь. Это значит, вакцина работает. Если тебе холодно — ты выздоравливаешь. — Мне очень холодно, — прошептал Марк. Его зубы стучали так, что он не мог говорить. Он чувствовал, как лёд растекается по венам, как сердце бьётся медленнее, как мир становится серым и далёким. — Тогда ты очень сильно выздоравливаешь, — сказала Ника и улыбнулась сквозь слёзы. Марк попытался улыбнуться в ответ, но не смог. Веки стали тяжёлыми. Мир поплыл. Последнее, что он увидел, — Нику, которая сидела рядом и держала его за руку. И глаза всех остальных, которые смотрели на него с надеждой и страхом. Он потерял сознание.

***

Марк не просыпался трое суток. Температура его тела падала до тридцати двух градусов, поднималась до тридцати пяти, снова падала. Алёна измеряла её каждые два часа и записывала показатели в блокнот, который нашла в лаборатории. График температуры напоминал кардиограмму умирающего. Синий цвет его губ переходил в бледный, потом снова в синий. Марк бредил. Говорил что-то про школу, про маму, про формулу на доске, которую никак не мог решить. Иногда звал Максима. Иногда — Нику. Один раз прошептал: «Не уходи. Пожалуйста, не уходи». Ника, которая сидела рядом, взяла его за руку и сказала: «Никуда не ухожу. Я здесь. Я с тобой». Она не отходила от него ни на шаг. Она спала на полу рядом, положив голову на сложенные руки, просыпалась каждый час, чтобы проверить пульс и дыхание. Она почти не ела — только пила воду, когда Алёна настойчиво совала ей кружку в руки. Сама Ника выглядела ужасно — синяки под глазами, бледная кожа, губы трескались от обезвоживания. Она напоминала тень. Тень, которая отказывалась исчезать. Лена приносила ей еду каждый раз, когда Ника забывала поесть. — Ты должна есть, — говорила Лена, ставя перед ней тарелку. — Если ты упадёшь, кто будет сидеть с ним? — Я не упаду, — отвечала Ника, но голос её был слабым. Данила сидел в углу и крутил рацию. Он не мог помочь, но он был рядом. Паша дежурил у входа, чтобы никто не мешал. Они все были рядом. Даже когда они не могли помочь, они были рядом. — Ты себя угробишь, — сказала Алёна на вторые сутки, глядя на Нику. — Он меня спас, — ответила Ника, не отрывая взгляда от лица Марка. — Когда привёл в убежище. Он мог бросить меня. Не бросил. Я не брошу его. — Ты ему не обязана. — Обязана, — сказала Ника. — И не только ему. Всем. Вы могли меня выкинуть, когда увидели мои чёрные глаза. Не выкинули. Я не забуду. Алёна вздохнула и оставила её в покое. Бесполезно спорить, когда Ника так смотрит. На вторые сутки Марку стало хуже. Гораздо хуже. Он начал биться в конвульсиях — тело выгибалось дугой, как у Алисы в тот первый день. Изо рта пошла пена — не чёрная, как у зомби, а белая, обычная, как при эпилепсии. Его глаза открылись — и они были чёрными. Совершенно, абсолютно чёрными. Без белков, без зрачков, без радужки. Он смотрел в пустоту, и в его взгляде не было ничего. — Отойдите! — крикнула Ника, отталкивая Алёну и Максима. — Всем отойти! Она встала на колени рядом с Марком и схватила его за голову. Прижалась лбом к его лбу. Закрыла глаза. Её руки дрожали, но она держала его так, будто от этого зависела его жизнь. — Иди ко мне, — прошептала она. — Слышишь меня? Иди на мой голос. Ты не один. Я здесь. Я рядом. Ты не умрёшь. Я не позволю. Никто не знал, что она делает. Возможно, она использовала свою связь с вирусом — ту самую, которая позволяла ей командовать зомби. Возможно, она отдавала команду его телу. Возможно, она просто молилась. Но через минуту судороги прекратились. Чёрная пелена в глазах Марка начала рассеиваться — сначала по краям, потом к центру. Появились белки. Появились зрачки. Появились карие глаза, полные ужаса, боли и узнавания. — Ника? — прошептал он. — Я здесь, — сказала она. — Я здесь. Ты вернулся. Она заплакала. Впервые за всё время — открыто, громко, не стесняясь, не вытирая слёз. Она плакала и смеялась одновременно. Её лицо было мокрым, она не могла остановиться. — Ты дурак, — всхлипывала она. — Ты идиот. Ты не должен был туда идти. Ты чуть не умер! — Прости, — прошептал Марк, обнимая её. Его руки дрожали, но он держал её крепко. — Прости. Я не хотел. Остальные заглядывали в проход, но никто не решался войти и нарушить этот момент. Максим стоял, прислонившись к косяку, и улыбался — впервые за много дней. Есения смотрела из-за его плеча и молчала. Катя держала Камиллу за руку. Лена всхлипывала в ладони. Данила вытер глаза краем рукава. Паша положил руку на плечо Алёны, и она прижалась к нему. — Пусть побудут, — сказал Максим. — Они это заслужили. Пусть побудут вместе.