Серый и синий / 灰色与青

«Тьма порождает свет, а свет отрекается от тьмы. Проклятие свету.» — Гёте — Понимаешь ли ты, что означают эти слова? На больничной койке сидел мужчина средних лет, в руках он держал книгу. Одетый опрятно и со вкусом, всей своей позой он источал дух наставничества. Подросток, лежавший на кровати и слушавший его, покачал головой, он не понимал. Мужчин продолжил: — В этом мире свет и тьма непременно сосуществуют, опираясь друг на друга. — Тьма принимает свет, она добровольно уходит в тень. Но свет презирает тьму, больше того, он изгоняет её, превращая в нечто, что каждый ненавидит и проклинает... Хуэй Сюэ проходила по коридору мимо их палаты. Было около полудня. Ей уже до тошноты надоели каждодневные безликие диетические обеды, и она решила купить себе сэндвич в столовой. Эта больница была огромна, с широкими дворами и полным оснащением, четыре корпуса (A, B, C, D), каждый для своей специализации. Хуэй Сюэ шла по выложенной плиткой дорожке, миновала центральный фонтан и вдруг почувствовала, что из какого-то тёмного угла за ней следят. Наверное, это тот, кого Шэнь Тинлань поставила присматривать за ней, пока она выходит из палаты. Осознав это, Хуэй Сюэ расслабилась, не стала оборачиваться и не обратила на слежку ни малейшего внимания. Она просто продолжила идти по намеченному пути. В столовой было многолюдно. Шум, гул, обрывки разговоров вились вокруг Хуэй Сюэ. Кроме сэндвича, она взяла ещё бутылочку свежего молока. Вход и выход из столовой были устроены двумя лестничными пролётами, по одному люди поднимались, по другому спускались. Солнце в полдень пекло нещадно. Хуэй Сюэ подняла голову и вышла наверх. Ослепительный белый свет залил часть её зрения. Лица людей на другой лестнице тонули в размытой дымке. Не знай, то ли последствие болезни, но под ногами она чувствовала себя неустойчиво. Голова была тяжёлой, ноги ватными, казалось, вот-вот упадёт. И в тот самый миг, когда эта мысль промелькнула, чувство равновесия покинуло её, уступив место паническому ужасу. Она оступилась на одной ступеньке и уже начала заваливаться назад, как вдруг... Чьи-то руки, протянувшиеся с соседнего перильного ограждения, сильно и надёжно схватили её. И вместе с тем полный трепета, горячий оклик: — Тринадцатая!? На несколько секунд Хуэй Сюэ онемела, потом быстро пришла в себя, вцепилась в перила и устояла на ногах. Она вскинула подбородок, унимая бешено колотящееся сердце, и уставилась на человека перед собой. Девушка, идущая наравне со светом. Это было чужое и одновременно до боли знакомое лицо. Тёмные глаза, яркие, живые, даже в тени, под ярким встречным светом, всё равно источали врождённый, ничем не приглушённый блеск. Хуэй Сюэ замерла, не веря своим глазам, и неуверенно произнесла: — ...Сто четвёртая? *** Погода была ясной, тонкие облака таяли в небесах. В центре двора неустанно извергал струи фонтана. Обе девушки сидели на длинной скамье неподалёку, неторопливо беседуя. — Хуэй Сюэ, как ты поживаешь в последнее время? — спросила девушка с пышными чёрными кудрями, повернувшись к ней с улыбкой. И тут же осеклась, поняв, что если бы всё было хорошо, Хуэй Сюэ не оказалась бы в этом месте. Почувствовав, что сказала что-то не то, Элиза смущённо почесала затылок, пытаясь перевести разговор на другую тему. Улыбка её стала ещё шире: — Хуэй Сюэ, раз ты теперь в Южном городе, значит... тебя кто-то удочерил? Голос Элизы звенел, как у милой, щебечущей птички. Хуэй Сюэ помедлила и кивнула в ответ: — М-м... — Одна женщина положила на меня глаз. — Ах, значит, хозяйка. — Элиза невольно вздохнула с облегчением. — Слава богу... — Хуэй Сюэ, знаешь, когда я уехала из детского дома, я очень за тебя волновалась. Ирена и её компания всегда тебя травили и зажимали... Одно режущее слух имя прозвучало, и лицо Хуэй Сюэ мгновенно окаменело. Элиза решила, что ей просто не хочется вспоминать о тяжёлом прошлом, и быстро сменила тему. — Но это всё в прошлом. Теперь у тебя новая жизнь. М-м... Хуэй Сюэ, в каком корпусе твоя палата? — В корпусе В, 322-я, — ответила Хуэй Сюэ. Элиза снова изумлённо всплеснула руками: — Ай? Правда? Какая удача, я этажом выше! Хуэй Сюэ слабо улыбнулась ей в ответ и спросила: — Элиза, а почему попала в больницу ты? Этот простой вопрос заставил Элизу слегка растеряться. Она машинально потерла кончик своего маленького носа и ответила с запинкой: — Это... на «работе» случился несчастный случай... Хуэй Сюэ ничего не сказала, а просто протянула ей бутылочку молока. Элиза просияла от радости казалось, вот-вот расправит маленькие крылышки и взлетит. Она вся утонула в счастье оттого, что Хуэй Сюэ подарила ей такой пустяк. — А ты, Хуэй Сюэ? — спросила она. — Ты из-за болезни...? Хуэй Сюэ сжала в пальцах упаковку с сэндвичем единственное, что у неё оставалось, и ответила тихо, почти беззвучно: — Нет. Пластиковая коробка прогнулась, деформировалась, уголок тоста вдавился внутрь. — Я сама так решила. Хуэй Сюэ повернулась. Холодный ветер коснулся её худого, тонкого тела. Под больничной одеждой на руке всё ещё виднелись не до конца сошедшие тёмные кровоподтёки. В глубине её глаз – тьма. Если присмотреться, под ними залегли синеватые тени, следы бесконечной усталости и изнеможения. — Ты... что имеешь в виду? — Элиза моргнула, прогоняя оцепенение, и быстро переварила услышанное. — Хуэй Сюэ... ты в беду попала? Хуэй Сюэ посмотрела на неё, нахмурилась. В её улыбке, сжатой, словно от боли, сквозили беспомощность и бессилие. Элиза прочла в глубине её глаз то, что нельзя выразить словами. Она сама накрыла ладонь Хуэй Сюэ своей тёплой, живой рукой, и спросила с неподдельной искренностью: — Хуэй Сюэ, ты можешь мне довериться? Хуэй Сюэ ощутила это истинное тепло, которое её окутывало. Вспомнила бесчисленные углы детского дома единственной, кто был рядом с ней, была эта чёрная птичка. — Я верю тебе, Элиза, — ответила Хуэй Сюэ, и взгляд её стал твёрдым и решительным. — ...Хорошо. — Элиза открутила крышечку, сделала большой глоток молока, словно набиралась сил перед важным делом. Она тихонько икнула, но взгляд оставался ясным и непоколебимым. — Хуэй Сюэ, я спрошу тебя. — Она помолчала. — Хочешь ли ты стать свободной? ... Близился вечер, медленно поднимались сумерки. На карнизе крыши жалобно, надрывно кричал ворон. — Хуэй Сюэ. Глухой, хрипловатый женский голос разнёсся по палате. С тех пор как Шэнь Тинлань вернулась, она всё время держала Хуэй Сюэ у себя на коленях, уткнувшись лицом в ложбинку её шеи. Не говоря ни слова, только имя её повторяла. Хуэй Сюэ, стоя на коленях по обе стороны от ног Шэнь Тинлань, чувствовала в ней какую-то иную, упадочную тоску. Некоторое время она колебалась, но наконец решилась спросить: — Что-то случилось... госпожа? Шэнь Тинлань не ответила. Она только зарылась лицом ещё глубже, ещё отчаяннее, словно пыталась спрятаться от какой-то невыносимой боли внешнего мира. Вокруг была лишь тишина и холодное одиночество. Безжалостный запах дезинфекции проходился по каждому, кто оказывался здесь жертвой. Это странное место где рождение и смерть встречаются лицом к лицу. Спустя долгое время у Хуэй Сюэ затекли колени. И вдруг у её шеи послышался сдавленный, едва сдерживаемый плач. Тихий, низкий то ли настоящий, то ли притворный. Хуэй Сюэ замерла, не веря своим ушам. Руки её застыли на плечах Шэнь Тинлань, не зная, куда себя деть. — Хозяйка... ты... плачешь? Хуэй Сюэ растерялась до крайности. Если бы кто-то другой на её глазах потерял самообладание, она бы не удивилась. Но чтобы Шэнь Тинлань... и плакала?! Не может быть! Сердце Хуэй Сюэ заколотилось, как барабан. Нервы её натянулись до предела, вот-вот готовые порваться. И вдруг Шэнь Тинлань заговорила: — Мэй сдалась властям. Что? — В письме она написала, что после того, как избавилась от тела Ирены, каждую ночь видит кошмары. К ней приходит разлагающийся труп и требует возмездия... Шэнь Тинлань обнимала её всё крепче и крепче. Хуэй Сюэ почти физически ощущала, как её кости сдавливает, как они трещат под натиском. Она хотела закричать, но не могла издать ни звука. А Шэнь Тинлань словно провалилась в зыбучее болото, из которого не было выхода. — Она больше не могла так жить... Шэнь Тинлань подняла голову. Бледный, призрачный лунный свет безжалостно обнажил её гордые, точеные черты. Следы от слёз, точно гнойная кровь, стекали из впадин глаз по щекам, шаг за шагом разъедая её грязное лицо и грязную душу. — Хуэй Сюэ...! Шэнь Тинлань позвала её, и вдруг голос её взлетел, глаза широко распахнулись, почти с угрозой: — Мэй взяла на себя все наши преступления! Какие ещё «наши»? Всё это – дело твоих рук! Ты одна постоянно тащишь других в эту грязную трясину! — Теперь у меня нет никого, кроме тебя... Хуэй Сюэ! Ты сама намеренно от неё отказалась. — Хуэй Сюэ... ты одна у меня осталась... Лгунья. Челюсть Хуэй Сюэ окаменела. В душе она тысячу раз кричала, осыпая Шэнь Тинлань проклятиями, но каждый раз, когда слова подкатывали к горлу, они жалко обрывались, превращаясь лишь в частое, дрожащее дыхание. — Хуэй Сюэ... Хуэй Сюэ... Полный бесконечной, ненасытной жажды шепот лихорадочно кружил в её сознании. Скрип, скрип... мерный, ритмичный звук стал для женщины способом выплеснуть свою ярость. Если бы можно было, Хуэй Сюэ сгорела бы дотла в этом пожарище. Но каждый раз, когда она уже почти обращалась в пепел, отвратительное, леденящее прикосновение снова противно прилеплялось к ней, обнимало и с томной нежностью шептало: «Я люблю тебя, Хуэй Сюэ». Любовь! Это же любовь! Любовь! Хуэй Сюэ вскрикнула, что было сил вцепившись пальцами в тонкую ткань под подушкой. Натянутая до предела нить лопнула под тяжестью женщины, и она рухнула в беспросветную тьму отчаяния. — Что с тобой, Хуэй Сюэ... Женщина говорила так мягко, так ласково. А это значило лишь одно всё ещё не кончено. — Ты плачешь, Хуэй Сюэ? Это я довела тебя до слёз, Хуэй Сюэ? Шэнь Тинлань наклонилась ниже и кончиками пальцев нежно провела по влажным от слёз векам девушки. Женщина смотрела заворожённо, почти впадая в транс. И вдруг издала странный, жутковатый смешок: — Как же мне нравится, когда ты такая.