Слоёное тесто

Безмолвие, воцарившееся меж ними после падения, длилось ровно столько, сколько нужно падающей звезде, чтобы догореть в чужой атмосфере. А затем небеса разверзлись. — Ты охуела, Айлиш? — голос Аллен прозвучал как надломленная виолончель — низко, опасно, с вибрацией сдерживаемой ярости. Она попыталась сбросить с себя чужое тело, но Билли сидела на ней с невозмутимостью статуи, водружённой на поверженный алтарь. — Я не планировала твоей компании, Дайн , — Билли поднялась, пошатнулась, и луна высветила гримасу боли на её лице — каблук подвёрнут, чулок порот, словно шёлковая кожа вскрыта невидимым лезвием. — Ты вообще обладаешь дурной привычкой оказываться не в том месте. — В моём месте, — Аллен встала, отряхивая пиджак, из чёрной ткани сыпались мелкие осколки травы и земли, словно время само осыпалось с её плеч, — дышать свежим воздухом и пить вино, пока твои опекуны потчуют гостей безвкусными канапе. Или по твоему кодексу приличной девицы не разрешается отходить от стада? Её голос сочился кислотой. Ирония становилась бронежилетом. — Тебе запрещено покидать бальный зал, — голос Билли сорвался на фальцет — не от уверенности, а от обжигающей несправедливости происходящего. — Ты — приглашённая, ты под моей ответственностью. Если кто-то… — О, разбудите принцессу, её ответственность упала с балкона! — Аллен изогнула бровь и отвесила шутовской поклон, от которого пламя в груди Билли взметнулось до самых звёзд. — Может, тебе стоит выдать мне браслет с GPS и подписать разрешение на мороженое? Или ты сама забыла, что только что сиганула вниз, как самоубийца из оперы? — А тебе какое дело?! — закричала Билли, и в этом крике было всё: удушье корсета, года молчаливого подчинения, ненависть к себе, перенесённая на единственного свидетеля её падения. — Ты бы первая хлопала в ладоши, если бы я разбилась! — Хлопала бы так, что уши заложило, — Аллен шагнула вперёд, и между ними осталось расстояние поцелуя или удара. — Представь газетные заголовки: «Наследница Айлиш перепутала балкон с выходом из клетки». Поэзия, Айлиш. Чистая поэзия. — Пошла ты, — выдохнула Билли и толкнула её в плечо — несильно, но достаточно, чтобы сдвинуть равновесие. — Сама иди, — огрызнулась Аллен и толкнула в ответ, и Билли, подведённая предательским каблуком, рухнула в траву во второй раз за вечер — уже без свидетельницы снизу, зато с чувством абсолютного унижения, пропитывающего шёлк платья. — Ты… ты мелкая, никчёмная, завистливая… — слова срывались с губ Билли, как камни с обрыва. — Кончай перечислять мои достоинства, — перебила Аллен, нависая над ней. Её голос вдруг потерял издевательские ноты и стал пугающе спокойным — как поверхность океана перед штормом. — Знаешь, Айлиш, в чём твоя настоящая проблема? Не в том, что ты богата. Не в том, что красива. А в том, что ты живёшь в гробу, позолоченном изнутри. У тебя нет друзей, потому что ты никому не веришь. У тебя нет свободы, потому что ты сама не решаешься её украсть. И единственный раз, когда ты набралась смелости — прыгнула, — ты приземлилась на меня. Единственного человека, которому плевать на твои деньги. И теперь ты орёшь на меня. Не на опекунов, не на судьбу, а на меня. Потому что правда — это единственное, чего ты боишься больше, чем высоты. Слова упали в траву, как капли ртути — тяжёлые, ядовитые, не впитывающиеся в землю. Билли замерла. В голубых глазах, подведённых сумерками, отразилось нечто, чего Аллен никогда там не видела. Не гнев, не боль даже. Пустоту. А потом эта пустота наполнилась ужасом. С балкона донёсся голос, чёткий, как лезвие гильотины: — Мисс Айлиш больше нет в зале. Обыскать сад. Живо. Билли побелела — не отблесками луны, а той мертвенной бледностью, которая бывает только при встрече с неотвратимым. — Если они найдут меня здесь, — прошептала она, и Аллен вдруг услышала в этом шёпоте не каприз девчонки, а хруст чьей-то сломанной судьбы, — они запрут меня. Не в комнате. В опеке. Отец оставил всё мне, но если докажут нестабильность… побеги, падения… они получат контроль. Всё. Особняк, счета… меня. Аллен смотрела в её глаза и впервые видела там не врага, а зверька, за которым захлопывается капкан. Луч фонарика метнулся по саду, выхватывая из темноты стволы деревьев, и замер в паре метров от них. — Ищите под кустами, — скомандовал голос с балкона. И тогда что-то щёлкнуло в сознании Аллен. Что-то, чему она не могла подобрать названия — ни «жалость», ни «союз», ни «безумие». — Лезь, — выдохнула она, хватая Билли за запястье — тонкое, в браслете с бриллиантами, бессмысленно дорогими в этом хаосе. — Что? — Билли дёрнулась, но пальцы Аллен сжались сталью. — Ты оглохла? В кусты, Айлиш. Быстро. Если хочешь сохранить маску «здоровой наследницы» — доверься своему врагу. Только мне сейчас плевать на твои деньги. А им — нет. И прежде чем Билли успела возразить, Аллен уже тащила её в гущу розовых кустов — шипы впивались в пиджак, рвали шёлк платья, но темнота сомкнулась вокруг них, как вода вокруг утопающих. Они замерли. Аллен прижала ладонь к губам Билли — горячим, приоткрытым. Почти не дыша. Сквозь колючую листву Аллен видела, как по газону прошли тяжёлые тени — охрана, двое, их подошвы бесшумно топчут траву, которую ещё минуту назад топтали они. Шаги замерли в метре. Замерли — и двинулись дальше, к фонтану. Аллен почувствовала, как дрожит рука Билли в её руке. Или это её собственная дрожь? Она поняла вдруг, с ледяной ясностью: Минуту назад она желала Айлиш провалиться в преисподнюю. А теперь, прижимая её к себе в чужом саду, под шипами и звёздами, слушая, как бьётся чужое сердце в унисон с её собственным, она поняла одну пугающую вещь: Она не хочет, чтобы Билли поймали. И это желание — помочь своему врагу — было самым опасным, что случалось с Аллен Дайн за все семнадцать лет её жизни. Опаснее падения. Опаснее правды. Потому что у него не было имени. Или оно было, но Аллен боялась произнести его даже мысленно.