Слоёное тесто

Шаги стихли. Охрана ушла к фонтану, их силуэты растаяли в молочной дымке ночи, и только тогда Аллен позволила себе выдохнуть — медленно, сквозь стиснутые зубы, будто выпускала наружу нечесть, которую кормила страхом последние три минуты. Билли сидела в кустах, вжавшись в колючие ветви, и её дыхание напоминало сбитый метроном. Платье — этот чёрный шёлковый саван, расшитый серебряными нитями, — превратился в лохмотья. Корсет съехал, одна бретелька сползла с плеча. Но хуже всего были ноги. От щиколоток до колен — тонкие красные линии, царапины, из некоторых сочилась кровь, чернеющая в свете луны. Розы отомстили за своё потревоженное царство. — Ты… — прошептала Билли, поднимая на Аллен глаза, в которых плескалось нечто среднее между ненавистью и первым проблеском благодарности, — ты могла их позвать. — Могла, — согласилась Аллен, и её голос прозвучал пугающе ровно. — Но тогда я бы лишилась удовольствия видеть, как принцесса Айлиш ползает в грязи. А это, знаешь ли, бесценно. Билли дёрнулась, чтобы встать, и тут же зашипела — острая боль резанула от пяток до бёдер. Она упала обратно на колени, вцепляясь руками в стебли роз, и те вонзили шипы в ладони в отместку. В глазах защипало — не от боли даже, а от унизительной беспомощности. — Не двигайся, идиотка, — Аллен опустилась на корточки, бесцеремонно раздвигая ветви. Пиджак её был испачкан землёй, в волосах запутались лепестки, и выглядела она так, словно только что выиграла войну, проиграв все сражения. — У тебя ноги в клочья. С такими ранами ты даже до крыльца не доползёшь. — А ты, конечно, доктор? — Я та, кто сейчас принимает решения. — Аллен резко схватила Билли за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Слушай сюда, Айлиш. Твой балкон — под наблюдением. Парадный вход — охрана. Сад прочёсывают. Единственный путь, который они не заблокировали, — это чёрный ход через ограду, западная сторона. Там старая калитка, я её заметила, когда объезжала твой особняк в прошлый раз, чтобы подложить дохлую мышь в твой почтовый ящик. — Это была ты?! — Детали потом. Вопрос: ты хочешь сбежать или хочешь остаться и получить опекунский кнут? Билли сглотнула. Горло пересохло. В углах глаз блестело нечто, чему она не позволила превратиться в слезу. — А ты зачем мне помогаешь? Аллен усмехнулась — криво, жестоко, с оттенком того самого ума, который делал их вражду такой утончённой пыткой. — Потому что тюрьма, в которой сидит мой враг, — это скучно. А вот свободный враг, который знает, что обязан мне жизнью… о, это музыка. Это месть, которая будет длиться вечно. Каждый раз, когда ты посмотришь на меня, ты вспомнишь, что я могла тебя сдать — и не сдала. Я куплю твою совесть, Айлиш. Дёшево. С распродажи. Билли хотела возразить, но Аллен уже действовала — стянула с себя пиджак, накинула на плечи Билли, затем присела, подхватила её под спину и под колени, и одним рывком подняла. — Что ты делаешь?! — Билли дёрнулась, но сильные руки держали мёртво. — Несу тебя, потому что ты, мать твою, не ходишь. У тебя ноги в фарш. Или ты предпочитаешь ползти на локтях и оставлять кровавый след для собак? Билли замолчала. Она чувствовала тепло чужого тела, ладонь Аллен под лопатками, запах духов — терпкий, древесный, совершенно не женственный. Чёрный костюм против её истрепавшегося шёлка. Они двинулись вдоль стены. Аллен шла быстро, но плавно, как хищник, несущий добычу. Ноги в траве — бесшумно. Дыхание — размеренно. — Почему ты не позовешь на помощь? — вдруг спросила Билли. — Почему ты тащишь меня на себе? Мы враги. — Ты повторяешься. — Я хочу знать правду. Аллен остановилась. Они стояли в тени старого дуба, до калитки оставалось метров двадцать. Свет фонарей особняка не проникал сюда, и только звёзды смотрели на них, холодные и безразличные. Аллен посмотрела вниз, на лицо Билли, освещённое лишь отражённым блеском неба. Её собственное лицо было непроницаемо, но в глубине глаз горело что-то — не злое, не доброе. Иное. — Потому что, Айлиш, — сказала она медленно, как читает приговор, — если ты останешься здесь, ты перестанешь быть моим врагом. Ты станешь ничем. Жертвой. Пешкой в руках своих опекунов. А я ненавижу, когда у меня отнимают достойного противника. Ты — единственный человек, который меня бесит настолько, что я хочу просыпаться по утрам. Потерять тебя? Нет, спасибо. Лучше уж я буду ненавидеть тебя на свободе. Она пошла дальше. Калитка оказалась заперта. Тяжёлый амбарный замок, проржавевший, но неподдающийся. Аллен прислонила Билли к стене, попыталась выбить замок ударом ноги — бесполезно. — Да чтоб тебя, — прошипела она. — Я знаю код, — вдруг тихо сказала Билли. — Что? — Код. Это электронный замок, просто заржавел снаружи. Слева панель, прикрыта мхом. Нажми 1904. День рождения прадеда. Аллен очистила панель, нажала. Замок щёлкнул, и калитка со скрипом отворилась в ночь. Они вышли за пределы особняка — на пустынную дорогу, окаймлённую старыми вязами. Аллен снова подхватила Билли на руки, но не успела сделать и десяти шагов, как вдалеке заурчал двигатель. Фары осветили дорогу. — Машина, — выдохнула Аллен. — Быстро, за деревья. Она метнулась в придорожный кювет, упала с Билли на сухую листву. Машина проехала мимо — это был чёрный внедорожник, тонированный, без опознавательных знаков. Он направлялся к особняку. — Опекуны вызвали подкрепление, — прошептала Билли. — Они поняли, что я пропала. Аллен прижала палец к губам. Шум стих. Тишина. — Вставай, — сказала Аллен, поднимаясь и протягивая руку. — Я не могу, — Билли показала на ноги. Потемневшие от крови царапины, платье в грязи, туфель нет — потерялись где-то в кустах. — Я понесу, — Аллен закатила глаза, но в этом жесте не было прежней иронии. Только усталость. — Но, чёрт возьми, Айлиш, если ты когда-нибудь расскажешь, что твой заклятый враг тащил тебя на руках через полтора километра до шоссе… — Кто поверит? — усмехнулась Билли, обвивая руками шею Аллен. — Скажут, бред сивой кобылы. Они пошли дальше. В темноте, без фонарей, только звёзды указывали путь. Аллен спотыкалась, сбивала ноги, но не останавливалась. Билли молчала, слушая сердцебиение под ребрами — своё или чужое, уже не разобрать. Когда они выбрались на трассу, и тёплый асфальт сменил холодную землю, Билли вдруг заговорила — тихо, почти исповедно: — Ты ведь могла меня убить. Там, в саду. Оставить лежать в кустах. Или позвать охрану. Зачем тебе этот риск? Аллен остановилась. Поставила Билли на землю, придерживая за плечи. Посмотрела ей прямо в глаза — и впервые за весь вечер улыбнулась не ядовито, а… грустно. — Потому что, Билли, ты — единственное, что у меня есть. Семья меня бросила. Друзья — тоже. Осталась только ненависть к тебе. И если ты исчезнешь, я останусь совсем одна. Я не хочу быть одна. Билли смотрела на неё, и в голове рушились все прежние конструкции. Как карточный домик от ветра. Этот враг, который нёс её на руках через тьму, который спас её от клетки, который ругался, но не предал… — Аллен, — сказала Билли, впервые назвав её по имени, без фамилии, без злости. Просто — Аллен. — Я тоже не хочу быть одна. И в этот момент, на пустынной дороге под звёздами, между ними промелькнуло что-то неосязаемое, как утренний туман — то, чему нет названия, но что сильнее любой вражды. А вдалеке снова заурчал мотор. Полицейская машина. И не одна. Две. Они неслись по шоссе прямо к ним, мигая синими огнями, рассекающими ночь. В её голосе прозвучала сталь. — У нас тридцать секунд, чтобы исчезнуть. Она огляделась. Слева — поле, справа — лес. Ни одного укрытия. — Бежим, — сказала Билли, сжимая её руку. — Ты не можешь бежать. — А ты не можешь нести меня вечно. Значит, бежим вместе. Даже если ноги откажут. Даже если мир рухнет. Мы бежим. Вместе. И они побежали. Враги, только что ставшие чем-то большим, чем враги. В ночь. В неизвестность. Туда, где, возможно, их ждала не свобода, а новый, ещё более страшный плен.