Слоёное тесто

Такси поймали на трассе — почти чудо, выхваченное из темноты дрожащей рукой Аллен. Старый «Фольксваген» с погасшим одним глазом фары, водитель с лицом, вылепленным из усталости и безразличия, бросил единственный взгляд на двух перепачканных, окровавленных, полураздетых девушек и не задал ни одного вопроса. В его профессии вопросы — роскошь, которая может стоить жизни. Билли сидела на заднем сиденье, прижимая к груди пиджак Аллена, и смотрела в окно. За стеклом проплывали огни ночного города — сначала редкие, как звёзды, потерявшие орбиту, затем всё гуще, плотнее, навязчивее. Но они не поехали в центр. Аллен назвала адрес, и машина свернула в сторону старых кварталов, где дома стоят плечом к плечу, как заговорщики, а фонари давно перегорели — и никто не спешит их менять. — Твой особняк… — начала Билли, но Аллен перебила: — Не мой. Наш. Дайнов. Фамилия повисла в воздухе, тяжёлая, как занавес перед сценой, на которой вот-вот разыграется трагедия. Они остановились у трёхэтажного здания из тёмного кирпича, с узкими стрельчатыми окнами, похожими на глазницы черепа. Кованые ворота распахнулись беззвучно, будто воздух сам расступился перед хозяйкой. Водитель взял плату — больше, чем положено, но Аллен даже не моргнула, высыпав на переднее сиденье горсть купюр. — Ждите, — бросила она. — Может, понадобится уехать. Она вытащила Билли из машины — снова на руки, потому что ноги отказывались держать. Внутри особняка было темно, но Аллен шла уверенно, как слепая, знающая каждый изгиб пространства на ощупь. Запах — старый дуб, воск, пыль и ещё что-то неуловимое, металлическое. Как в музее, где экспонатами служат забытые войны. Гостиная, в которую они вошли, оказалась склепом роскоши. Тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови, паркет, набранный из тёмных пород дерева, камин с затухшими углями и над ним — портрет. Мужчина в чёрном сюртуке, с глазами, которые смотрели не на зрителя, а сквозь него, в какую-то свою, ведомую лишь мертвецам даль. Билли узнала фамильные черты — те же скулы, тот же разрез губ, что и у Аллен. — Садись, — Аллен указала на кожаный диван, поцарапанный когтями — или ногтями? — и исчезла в боковой двери, оставив Билли одну с портретом и тишиной. И тогда началось. Билли не умела сидеть сложа руки. Природа любопытства, въевшаяся в кровь раньше, чем умение читать, погнала её — вернее, потащила, волоча разбитые ноги, царапая паркет — к стенам. На низких дубовых полках стояли книги в кожаных переплётах с потускневшим золотом корешков. Она вытащила одну наугад — и мир замер. «Хроники дома Дайн. Том III: 1874–1902». Билли открыла на середине. Глаза пробежали по строчкам, и каждая следующая была тяжелее предыдущей, как свинцовая дробь, засыпаемая в открытую рану. «…Седьмого марта 1888 года Эдмунд Дайн собственноручно задушил трёх агентов королевской полиции, вторгшихся на территорию поместья. Тела были замурованы в подвале. Шума удалось избежать благодаря взятке местному судье в размере годового жалования короны.» «…В 1895 году клан Дайн приобрёл контроль над верфями в Бристоле. Профсоюзная ячейка, отказавшаяся сотрудничать, была уничтожена в течение одной недели. Причина смерти шестнадцати активистов — «спонтанное возгорание лёгких». Коронер получил поместье в Корнуолле и подписал всё, что требовалось.» Билли захлопнула книгу. Руки дрожали. Она взяла следующую — тоньше, но злее. На первой странице — генеалогическое древо, корни которого уходили в XVI век. Имена, вычеркнутые чёрной краской. Помеченные крестами. «Убит в бою». «Казнён по приговору». «Исчез без вести — предположительно, устранён конкурентами». Она перевела взгляд на портрет. Мужчина на холсте улыбался — теперь Билли видела эту улыбку. Не надменность. Расчёт. Холодный, как лезвие, приставленное к горлу. Аллен — наследница этого. Единственная оставшаяся в своём роде. Билли вдруг поняла, что стоит босиком на паркете, а вокруг неё разбросаны книги, словно тела после побоища. Она разорвала цепочку, пересекла комнату к другой стене — где под стеклом висели газетные вырезки, пожелтевшие, как старая кость. «Смерть последних Дайнов: автомобильная авария унесла жизни четырёх членов клана.» «Таинственный пожар в поместье Дайн: выжила только несовершеннолетняя наследница.» «Семейный бизнес Дайнов: новые владельцы, старые методы. Расследование закрыто за отсутствием состава преступления.» Она услышала шаги за спиной — мягкие, как падение снега, но от них мурашки прошли по позвоночнику. — Ты читаешь мою историю, Билли? Голос Аллен был спокойным. Слишком спокойным. Билли медленно обернулась. Аллен стояла в дверях с аптечкой в руках — старой, потемневшей от времени, с потускневшим красным крестом. На её лице не было ни гнева, ни страха. Только усталость — древняя, как этот дом, как эти хроники. — Это правда? — спросила Билли. Голос не слушался. — Всё, что здесь написано? Твоя семья… убивала. Без пощады. Без сожаления. Аллен медленно подошла к камину, поставила аптечку на мраморную полку, рядом с бронзовыми часами, которые не шли уже полвека. — Моя семья не убивала, Билли. Она уничтожала. Есть разница. Убийство — это акт страсти, гнева, отчаяния. А уничтожение — это ремесло. Профессия. Способ сохранять баланс, когда мир слишком громко требует справедливости. — Баланс? — Билли почувствовала, как внутри закипает что-то — не гнев, не страх, а нечто третье, для чего в её лексиконе не было названия. — Ты называешь балансом замурованных полицейских и сожжённых заживо активистов? — Я называю балансом то, что позволило этому дому стоять четыреста лет, — Аллен повернулась к ней, и теперь в её глазах горел тот же холод, что и на портрете. Только глубже. Человечнее. — Ты хотела знать, кто я такая, Айлиш? Теперь знаешь. Я — последняя Дайн. Последняя из тех, чьё имя шепчут в судах, полицейских участках и подпольных казино. Последняя из тех, кто может одним звонком остановить войну или развязать её. Мои руки не в крови — моя родословная в ней. И я не выбирала это так же, как ты не выбирала своих опекунов. — Но ты могла уйти, — прошептала Билли. — Могла отказаться. — И стать кем? Никем? — Аллен усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, сколько не вместила бы ни одна хроника. — Если Дайн уходит, на его место приходят другие. И они будут хуже. Я хотя бы пытаюсь… не повторять ошибок. Не замуровывать полицейских. Не сжигать активистов. Но власть — она не смывается. Её можно только носить. Как корсет. Как проклятие. Она подошла ближе. Взяла Билли за плечи — не грубо, не нежно, а так, как берут хрупкую вещь, которую не хотят разбить, но и не собираются лелеять. — Садись. Я обработаю твои раны. А потом… потом решим, что делать с тем, что ты узнала. Я не отпущу тебя просто так. Ты теперь — обладательница тайны, которая стоит дороже твоего особняка. И я должна быть уверена, что ты не расскажешь её тому, кому не следует. Билли опустилась на диван — или упала, уже не важно. Аллен опустилась на колени перед ней, открыла аптечку, достала вату и перекись. Первое прикосновение к ранам было обжигающим — белая пена зашипела на чёрной крови, и Билли вцепилась в подлокотник. — Больно, — выдохнула она. — Знаю, — ответила Аллен, не поднимая глаз. — Всё, что стоит делать, — больно. Помни об этом. И в тишине, под шипение перекиси и дыхание двух врагов, склонившихся друг над другом, Билли поняла одну вещь, от которой кровь стыла быстрее, чем от любых хроник: Она только что вошла в дом, из которого, возможно, никогда не выйдет. Не потому, что её убьют. А потому, что теперь она знала слишком много. И единственный человек, который мог бы её спасти, был тем же, кто держал в руках аптечку и перевязывал её раны. Враг, ставший спасителем. Спаситель, оказавшийся палачом в четвёртом поколении. — Аллен, — сказала Билли, когда молчание стало невыносимым. — Ты ведь не убьёшь меня? Аллен подняла голову. В её тёмных глазах плясали блики от камина — там, в глубине, тлел один-единственный уголёк. — Если бы я хотела тебя убить, — сказала она очень тихо, — ты бы не проснулась сегодня утром. Или вчера. Или год назад. Но я не хочу. Она наклонилась ближе. Их лица разделяли считанные дюймы. — Я хочу, чтобы ты осталась.