Слоёное тесто

Перекись шипела, превращаясь в белую пену, и вместе с ней шипело что-то внутри Аллен — там, где обычно царила тишина хорошо выдрессированного хищника. Она обрабатывала раны методично, как учили: сначала очистить, потом остановить кровь, потом наложить повязку. Руки не дрожали. Никогда не дрожали. Дайнов учили не демонстрировать слабость даже перед зеркалом. Но когда её пальцы коснулись внутренней стороны бедра Билли — туда, где шёлк платья разорвался окончательно, открывая гладкую кожу, нетронутую шипами, — что-то щёлкнуло. Щёлкнуло, как курок. Как замок калитки. Как позвонок, встающий на место после долгого вывиха. Аллен замерла. Её дыхание, до сих пор ровное, прерывисто взметнулось. Билли ничего не заметила — она сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку дивана, и позволяла себя лечить, как раненая птица позволяет охотнику вынуть дробь из крыла. — Готово, — выдавила Аллен. Голос сел, превратился в хрип, которого она не узнала. Она поднялась, отступила на шаг, потом на два. Вжалась спиной в холодный камин. Руки, которыми она только что касалась чужой кожи, горели — не от антисептика, а от чего-то куда более едкого. От желания. Отчего-то, чему в словаре Дайнов не было названия. Дайны не желали. Дайны брали, уничтожали, властвовали. Но желать — это признавать, что тебе чего-то не хватает. А Аллен с детства учили, что ей не может не хватать ничего. Она — последняя. Единственная. Достаточная сама по себе. — Ты в порядке? — Билли открыла глаза и посмотрела на неё. В зелёном взгляде — недавняя усталость, боль, страх. И ни капли той ненависти, которая была между ними всего несколько часов назад. — Аллен, ты побледнела. — Я всегда бледная, — отрезала Аллен. — Это семейное. Выходит из моды, как наши методы. Но Билли не была дурой. Она видела, как побелели костяшки пальцев Аллен, вцепившихся в мрамор каминной полки. Как вздымается её грудная клетка под тонкой тканью рубашки (пиджак остался на плечах Билли). Как зрачки расширились, поглотив почти всю радужку, оставив лишь тонкий ободок тёмного. — Ты чего-то испугалась, — тихо сказала Билли. Не вопрос. Констатация. — Я не пугаюсь. — Врёшь. Аллен хотела ответить резко, выпустить иглу, оттолкнуть — как делала всегда. Но игла не нашлась. Слова рассыпались в горле, как песок сквозь пальцы. А Билли вдруг поднялась с дивана — медленно, неверно, опираясь на перевязанные ноги — и сделала шаг к ней. — Не подходи, — прошипела Аллен. — Почему? — Потому что я сказала. — Это не ответ. Билли сделала ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Аллен могла бы оттолкнуть её, могла бы уйти, могла бы сделать всё, чему её учили. Но тело не слушалось. Оно помнило, как она несла Билли на руках, как чувствовала тепло её тела сквозь разорванный шёлк, как её дыхание касалось шеи. Оно хотело повторения. Тело — предатель. Тело никогда не читало хроник Дайнов. — Ты дрожишь, — сказала Билли, и её голос вдруг стал мягким — таким мягким, что Аллен не выдержала. — Да, — выдавила она. — Дрожу. Потому что… потому что я не знаю, что со мной происходит. Она подняла глаза. В них стояли слёзы — нет, не слёзы, Дайны не плачут. В них стояло что-то, что могло бы стать слезами, если бы Аллен умела плакать. Но она не умела. Она умела убивать, умела править, умела носить одиночество как корону. А любить — не умела. — Я не должна была тебя спасать, — сказала Аллен, и голос её разбивался, как стекло, о которое бросили камень. — Я должна была оставить тебя в кустах, позволить охране забрать, забыть. Враг есть враг. Мы ненавидим друг друга. Это порядок. Это понятно. Это… безопасно. — А теперь? — прошептала Билли. — А теперь, — Аллен сглотнула, и этот глоток был похож на глоток раскалённого свинца, — я смотрю на тебя и не чувствую ненависти. Я чувствую… что хочу обнять тебя. И это пугает меня больше, чем любой враг. Потому что Дайны не обнимают. Дайны уничтожают. И если я хочу не уничтожать, а… то кто я тогда? Билли не ответила. Вместо этого она сделала последний шаг — и положила ладони на плечи Аллен. Тёплые, исцарапанные, живые. Аллен вздрогнула, будто от удара током. Но не отшатнулась. — Ты — человек, — сказала Билли просто. — Тот самый, которого я ненавидела все эти годы. И который только что нёс меня на руках через полгорода. Она обняла её. Аллен замерла. Всё её тело превратилось в струну — натянутую до предела, готовую лопнуть. Объятия были ей чужды, как чужд был запах чужой кожи, чужое тепло, чужое сердцебиение под рёбрами. Но Билли не отпускала. Она просто стояла, прижимаясь щекой к плечу Аллен, и её дыхание было ровным, спокойным, как море после шторма. И тогда броня треснула. Аллен медленно, неуверенно, будто делала что-то запрещённое (а может, так и было), подняла руки. Положила на спину Билли. Сначала кончиками пальцев — легко, почти не касаясь. Потом всей ладонью. Потом притянула к себе — резко, жадно, как утопающий хватается за спасательный круг. Билли охнула, но не от боли. От неожиданности. — Не отпускай, — прошептала Аллен в её волосы. Голос был глухим, сломленным, непохожим на себя. — Пожалуйста. Только не сейчас. Если ты меня отпустишь, я… я не знаю, что сделаю. Вернусь в свою клетку. Дом Дайнов. Стану той, кем меня растили. А я не хочу. С тобой… с тобой я не хочу быть монстром. Билли обвила её руками крепче. Чувствовала, как вздрагивают плечи Аллен — беззвучно, потому что Дайны не плачут даже в объятиях. Чувствовала, как сердце колотится где-то у самого горла — её собственное или чужое, уже не различить. — Ты не монстр, — сказала Билли. — Ты — та, кто спас меня. Ты — та, кто несла меня на руках. Ты — та, кто могла меня убить тысячу раз, но не убила. Это не монстр. Это… это кто-то, кого я, кажется, всю жизнь ждала. Сама не зная. Аллен подняла голову. Их лица были так близко, что дыхание смешивалось. В глазах Аллен — сумерки, слёзы, страх и что-то огромное, необъятное, как ночное небо над особняком. То, чему она не могла дать имя. — Билли, — выдохнула она. — Я боюсь. Я никогда не боялась. А теперь — боюсь. — Чего? — Что если я тебя поцелую — и ты исчезнешь. Как всё, что я когда-либо любила. Билли медленно, очень медленно, коснулась губами её лба. Не поцелуй — почти прикосновение. Обещание. — Я не исчезну, — прошептала она. — Куда мне идти? Мои ноги в бинтах, моё платье в клочьях, а единственное безопасное место в этом городе — в твоём доме. И не потому, что ты Дайн. А потому, что ты — Аллен. Тот, кто ненавидел меня достаточно сильно, чтобы спасти. Аллен закрыла глаза. И впервые за много лет — может быть, впервые в жизни — позволила себе просто быть. Не наследницей. Не убийцей. Не последней из клана. А девушкой, которая держит в объятиях ту, которую боялась полюбить. В тишине, нарушаемой лишь треском догорающих углей в камине, они стояли, сплетённые в одно целое. Два врага, которые устали быть врагами. Две девочки, выросшие в клетках — одна золотой, другой железной. Две наследницы — одна павшего королевства, другая живого ада. За окном занимался рассвет. Бледный, неуверенный, как первый шаг по тонкому льду. — Что теперь? — спросила Билли, не размыкая объятий. — Теперь, — Аллен открыла глаза. В них больше не было страха. Только решимость. Та самая, которая делала Дайнов опасными. Но теперь направленная не вовне, а внутрь — на то, чтобы стать другой. — Теперь мы придумаем, как нам выжить. Вместе. Потому что поодиночке нас сожрут. Твои опекуны. Моё наследство. Весь этот мир. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Билли в глаза. — Но сначала… можно я сделаю то, чего никогда не делала? — Что? — Попрошу о помощи. Не прикажу. Не потребую. Попрошу. Билли улыбнулась — впервые за эту долгую, страшную, невозможную ночь. — Проси. — Помоги мне остаться человеком, — сказала Аллен. — Пожалуйста. И Билли, вместо ответа, обняла её снова. Крепче, чем прежде. Так крепко, будто хотела вплавить свою душу в чужую, чтобы никто и никогда не смог их разделить. Рассвет разлился по комнате, оранжево-розовый, как первая страница новой главы. Главы, в которой не будет места ни хроникам, ни крови, ни клеткам. Только они. И это странное, невозможное, выстраданное чувство, которое начиналось с ненависти, росло на осколках, а теперь цвело где-то глубоко между рёбер — болезненно, нелепо, но упрямо. Как роза, проросшая сквозь асфальт.