к черту все.

В гостиной Слизерина горел только камин, и его свет плясал на стенах, выхватывая из темноты зелёные бархатные диваны, низкие столики и старые гобелены, на которых змеи сплетались в бесконечный, утомительный танец. Элара сидела на пуфике у самого огня, поджав под себя ноги, и её короткие шорты из мягкого чёрного велюра открывали длинные бледные бёдра, которые светились в отсветах пламени. Белая кофточка на мелких перламутровых пуговицах была расстёгнута на две сверху — так, что виднелась тонкая серебряная цепочка на шее, и она то и дело поправляла ворот, потому что в гостиной было жарко, но вставать и открывать окно не хотелось. На коленях лежал пергамент с конспектом по астрономии, и Элара выводила названия спутников Юпитера мелким, каллиграфическим почерком, стараясь не думать о том, почему её рука до сих пор помнит холод ладони Драко Малфоя. Пенси ушла наверх часом раньше, сославшись на мигрень, хотя Элара знала, что подруга просто хочет побыть одна — последние дни Пенси плакала по ночам, закусив подушку, чтобы никто не слышал. Дафна и Астория давно спали. Блейз и Тео ушли в библиотеку за книгами по древним рунам и пропали — вероятно, заболтались с мадам Пинс, которая после войны стала мягче и иногда даже угощала студентов чаем. Элара осталась одна с камином, своей астрономией и тяжёлым, сосущим чувством в груди, которое она отказывалась называть своим именем. Драко вошёл неслышно — дверь открылась без скрипа, и шагов почти не было, только шорох мантии по каменному полу. Элара подняла глаза и увидела его у входа: он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё так, будто не ожидал застать здесь живую душу. Его свитер был заляпан чем-то тёмным — сажа или зелье, она не разобрала, — а под глазами залегли такие глубокие тени, что он казался старше своих лет на десятилетие. С отработки у Снейпа он вернулся выжатым досуха — зельевар заставил его трижды переваривать Успокоительное, и каждый раз находил новую ошибку, пока Драко не начал ошибаться уже просто от усталости. Он не сказал ни слова. Просто пересёк гостиную и опустился на пуфик рядом с ней — достаточно близко, чтобы она почувствовала холод, исходящий от его одежды, но не настолько, чтобы их плечи соприкоснулись. — Ты пишешь, — заметил он скорее себе, чем ей. — Спутники Юпитера, — отозвалась она, не поднимая головы. — Профессор Синистра требует полный разбор. Она считает, что астрономия помогает не сойти с ума после войны. — Помогает? — его голос был хриплым. — Нет, — Элара отложила перо и наконец посмотрела на него. — Но отвлекает. Драко устало потёр переносицу, и она заметила, как дрожит его рука. Она хотела спросить, что случилось на отработке, хотела сказать, что он мог бы попросить помощи — у Блейза, у Тео, даже у неё, но слова застряли в горле, потому что помощь была тем, чего никто из них не умел ни принимать, ни предлагать. — На уроке, — начал он, и его голос звучал так, будто он вытаскивал каждое слово из глубины, — ты спросила меня о том, что я видел. Я сказал не всё. Элара замерла. Огонь в камине тихо щёлкнул, и тени на стенах качнулись. Она положила перо на пергамент и повернулась к нему всем телом, поджав ноги под себя. Короткие шорты задрались ещё выше, и она машинально одёрнула край, но Драко уже смотрел не на её лицо. — Что ещё ты видел? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я видел, как Беллатриса смеялась, — произнёс он глухо, глядя в огонь. — Она любила это. Не саму боль — нет, ей нравилось, когда люди ломались. Когда они начинали умолять. Когда их глаза становились пустыми, как у тех, кого уже нет. Я стоял в двух шагах и ничего не мог сделать. Я был её племянником, её кровью, и она всё равно заставляла меня смотреть. — Драко, — Элара коснулась его руки, и он вздрогнул, но не отстранился. — А потом, — он повернул голову, и его серые глаза встретились с её, — я видел, как Грейнджер кричала. И я не остановил это. Я мог — в тот момент, когда Крэбб отвлёкся, я мог наложить заклинание, мог отвлечь внимание, мог сделать хоть что-то. Но я стоял и смотрел. Потому что боялся. Боялся, что если я вмешаюсь, то следующим буду я. — Ты был ребёнком, — тихо сказала Элара. — Нет, — он покачал головой, и его губы скривились в горькой усмешке. — Я был трусом. И это хуже, чем быть ребёнком. Ребёнок не знает, что такое выбор. А я знал. И выбрал себя. — Мы все выбирали себя, — возразила она, и её пальцы сжались на его запястье. — Ты думаешь, я не могла уйти из Хогвартса, когда началась война? Могла. Но осталась, потому что боялась, что Вэнсы станут изгоями. Я выбирала свою семью, свою кровь, свой фамильный перстень. И это не делает меня лучше тебя. Он долго молчал, глядя на её руку, лежащую на его запястье, на её пальцы без колец, на то, как тонкая серебряная цепочка на её шее мерцает в свете камина. А потом его взгляд скользнул ниже — по кофточке, по расстёгнутым пуговицам, по тонкой линии ключиц, и остановился на её бёдрах, открытых и бледных, с лёгкой впадинкой там, где шорты обрывались. Элара видела, как он сглотнул. Как его кадык дёрнулся, и на секунду в его глазах погасло всё — и усталость, и боль, и отчаяние — осталось только то, что она боялась назвать даже в мыслях. — Ты не должна была быть здесь сегодня, — сказал он хрипло, не отводя взгляда от её ног. — Это общая гостиная, — ответила она, и её голос сел, потому что она вдруг поняла, что он смотрит на неё не как на врага, не как на союзника, а как на женщину. — Вэнс, — он произнёс её фамилию так, будто пробовал её на вкус, и это прозвучало как предупреждение. — Малфой, — ответила она таким же тоном, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. Он навис над ней внезапно, без предупреждения, и Элара не успела ни отшатнуться, ни вдохнуть. Одна его рука упёрлась в пуфик рядом с её бедром, другая легла на спинку, и он оказался так близко, что она видела каждую ресницу, каждый тонкий шрам на его лице, каждую морщинку у уголка глаз. Он пах гарью и горькой настойкой, и этим холодом, который исходил от него всегда, но сейчас этот холод смешивался с жаром камина, и получалось что-то новое, опасное, затягивающее. — Ты сказала, что я закрылся, — прошептал он, и его дыхание коснулось её щеки. — Что никто не может до меня достучаться. А ты? Ты пробовала? — Я пытаюсь сейчас, — выдохнула она, и её рука сама собой поднялась к его лицу, коснулась скулы, колючей от небритой щетины. Драко закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, в них было что-то первобытное, отчаянное — не голод, нет, скорее жажда того, кто слишком долго пил только солёную воду своих слёз. Он припал к её шее. Не поцеловал — именно припал, как умирающий к источнику, и она почувствовала, как его губы — сухие, горячие, невероятно живые — касаются того места под ухом, где билась её бешеная, сумасшедшая пульсация. Его пальцы, дрожащие и неуверенные, нащупали пуговицы на её кофточке — верхнюю, вторую, третью — и начали расстёгивать их одну за другой, не глядя, словно ему было всё равно, что он делает, лишь бы продолжать ощущать её кожу, её тепло, её живой, настоящий запах — крепкого чая и корицы, которым пахло от её запястий. Элара вцепилась в его плечи, в грубую ткань свитера, и её голова откинулась назад, открывая ему шею, ключицы, всё больше и больше. Она чувствовала, как его язык проводит по её коже, оставляя влажный, обжигающий след, чувствовала, как его пальцы — один, второй, третий — освобождают пуговицу за пуговицей, и с каждым новым движением внутри неё разгорается что-то такое жаркое и запретное, что она забывает, как дышать. — Драко, — прошептала она, и это было не предупреждение, не просьба остановиться — это было имя, молитва, срыв. Он замер на секунду, поднял голову, и их взгляды встретились — его серые, безумные, почти чёрные в свете камина, и её зелёные, расширенные, потерявшие всякую способность мыслить. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил он, и голос его дрожал так, будто ответ мог убить его. Она не успела ответить. Дверь в гостиную открылась со знакомым скрипом, и в проёме показался Теодор Нотт с книгой в руках. Он замер на пороге, и его спокойное, всегда немного циничное лицо на секунду превратилось в маску чистого, незамутнённого потрясения. Он видел всё — как Драко навис над ней, как её кофточка расстёгнута до середины, как её руки всё ещё сжимают его плечи, как его пальцы застыли на следующей пуговице. Тишина длилась одно бесконечное, мучительное мгновение. Драко отшатнулся так резко, будто её кожа обожгла его. Он вскочил на ноги, отступил на два шага, провёл рукой по лицу, и его плечи напряглись под свитером — защитная реакция, старая, как мир, поза человека, которого застали за чем-то постыдным. — Тео, — произнёс он, и голос его был чужим — слишком спокойным, слишком пустым. — Я не знал, что ты вернёшься так рано. — Вижу, — ответил Тео, и в его голосе не было осуждения — только та самая усталая мудрость человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. — Я зайду позже. Он развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, укоризненным щелчком. Элара сидела, не двигаясь, и чувствовала, как холод возвращается в её тело — сначала в пальцы, потом в ноги, потом в грудь, где только что горело такое яркое, невозможное пламя. Она опустила глаза на свою кофточку — пуговицы болтались на нитках, открывая кружево нижнего белья и тонкую полоску кожи между грудями. Она начала застёгивать их дрожащими, неуклюжими пальцами. Верхнюю. Вторую. Третью. Где-то на четвёртой она услышала его шаги — он ходил по гостиной, взад-вперёд, как зверь в клетке, и тихо, прерывисто дышал. — Малфой, — сказала она, поднимаясь с пуфика. Голос её был ровным — слишком ровным для того, что только что произошло. — Не надо. — Не надо чего? — он резко обернулся, и в его глазах плескалась такая смесь ярости и отчаяния, что ей стало физически больно. — Не надо извиняться? Не надо объясняться? Не надо делать вид, что ничего не было? — Не надо делать вид, что всё кончено, — ответила она, застёгивая последнюю пуговицу. — Это не конец, Драко. Это только начало. Она пошла к лестнице, ведущей в спальни, и её босые ступни почти не издавали звука на каменных ступенях. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на своих бёдрах, на своих волосах, рассыпавшихся по плечам. Она не обернулась. На полпути к выходу она остановилась. — Приятных снов, Малфой, — сказала она, не поворачивая головы. — Они никогда не бывают приятными, Вэнс, — ответил он тихо. — Знаю, — она сделала шаг вверх. — Но сегодня... сегодня, может быть, ты увидишь что-то другое. И она ушла, оставив его одного в пляшущем свете камина, с расстёгнутым воротом рубашки и сгорающим в груди вопросом, на который он не смел искать ответ.