Море знает, кому посвящена песня

Утро после хороших вечеров редко бывает честным. Оно наступает с мелочами: с мятым чеком в сумке, с чужой фразой, застрявшей в голове, с сухим горлом, с сообщением без ответа, с ощущением, что вчера ты вроде бы ничего особенного не сказала, но почему-то теперь надо аккуратнее выбирать обувь, слова и выражение лица. Ирина проснулась раньше будильника. Номер был сероватый от утреннего света. Море за окном лежало неподвижно, будто тоже ещё не решило, начинать день или подождать, пока люди сами испортят. На столе стояла чашка с недопитым чаем, рядом очки, открытая пачка сигарет, телефон экраном вниз и маленькая тарелка с двумя печеньями, которые Лала принесла вечером “на случай, если ты не ужинала нормально”. Ирина ужинала нормально. Даже слишком нормально для вечера, который под конец начал притворяться музыкальным разбором, а сам незаметно переставлял людей ближе друг к другу. Она потянулась за телефоном, посмотрела на экран.

Сообщение от Лалы: Машина в 9:35. Завтрак могу заказать в номер. Я рядом, в своём.

Сообщение от Леонтьева: Если ты вчера увезла с собой песню, верни! Я ещё надеюсь её украсть))

Сообщение от Игоря было короче: Проснулась?

Ирина смотрела на это слово дольше, чем оно заслуживало. В обычный день она бы ответила сразу, легко, с подколом. Что-нибудь вроде: “Нет, пишу из сна” или “Артисты не просыпаются, они проявляются”. Но утро после дома Вайкуле было не обычным. Вчера Игорь сидел за роялем, Лайма ходила по гостиной с бутылкой вместо микрофона, она сама вошла голосом в чужую мелодию, и всё это вроде бы имело отношение к работе. Удобное слово! В нём можно было спрятать почти что угодно. Она положила телефон обратно экраном вниз. Потом снова взяла.

“Да. А ты?”

Ответ пришёл почти сразу.

“Не очень.”

Ирина усмехнулась.

“Ты проснулся не очень?”

“Я уснул не очень.”

Она встала с кровати, подошла к окну. Стекло было холодным, на пляже ранние люди уже гуляли у воды: кто-то в спортивной куртке, кто-то с собакой, кто-то просто шёл, глядя под ноги, как будто искал там смысл дня. Курортный город по утрам выглядел менее фестивально и больше похоже на место, где у каждого есть тело, возраст и необходимость купить хлеб. Телефон снова коротко завибрировал.

“Пересечемся до репетиции?”

Ирина не ответила. Не потому, что не хотела. Как раз наоборот, но иногда молчание требовалось не для отказа, а чтобы желание не выглядело слишком быстрым. Она прошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Волосы были убраны небрежно, лицо ещё без макияжа, глаза чуть тяжелее обычного. В такие минуты всегда становилось особенно видно, что сцена — не обман, а ремесло. Человек просыпается одним, выходит к людям другим, а между ними стоит зеркало, свет, тон, помада и многолетняя привычка не пугать публику своей живой усталостью. В дверь постучали. — Мам?! — Заходи. Лала вошла с подносом. На нём были кофе, тёплая вода с лимоном, творог, ягоды и кусок какой-то местной булочки, которую она явно выбрала не по диете, а по совести. — Ты сама принесла? — спросила Ирина. — В коридоре встретила официанта. Он потерялся. — В нашем отеле даже завтрак ищет себя. Лала поставила поднос на стол, посмотрела на телефон матери, лежащий экраном вниз, потом на мать. Ничего не сказала. Ирина села за стол. — Что у нас? — В десять площадка. Сначала свет, потом новая песня, если Игорь привезёт текст. В час интервью, в три перерыв. Вечером общий ужин отменили, потому что у режиссёра нервный срыв по свету. — Прекрасно, нервный срыв режиссёра освободил нам вечер. Надо послать ему цветы. — Он предпочёл бы новый пульт. — Пульт дороже цветов. — Поэтому я ограничилась сочувствием по смс. Ирина взяла кофе, Лала села напротив. Сегодня она была в светлой рубашке и брюках, волосы собраны, на лице та ровная утренняя собранность, которая редко появляется сама по себе. Её надо вырабатывать годами: ранними самолётами, отменёнными встречами, чужими капризами, болезнями матери, внезапными звонками, сыном, который вырос быстрее, чем она успела понять, что теперь можно дышать. — Ты вчера нормально доехала? — спросила Лала. — Мы вместе ехали. — Ты мыслями была не в машине. Ирина посмотрела на неё поверх чашки. — И где же? — Где-то между роялем и Лайминой террасой. — Красивый маршрут. Надо предлагать экскурсиям. Лала улыбнулась, но глаза остались внимательными. — Игорь не писал? — Ты теперь проверяешь мою переписку? — Нет, я проверяю твоё лицо. — И что с ним? — Отвечает медленнее, чем обычно. Ирина поставила чашку. — Лал. — Я не лезу. — Уже! — Тогда вылезаю. Она поднялась, подошла к шкафу и достала светлый костюм на сегодня. Провела ладонью по ткани, проверила плечи, повесила на дверцу. — Просто скажи, если нужно будет отменить что-то лишнее. — Лишнее — это что? — Интервью, примерку, ужин, разговор, встречу. У каждого дня есть лишняя часть, просто обычно её просто никто не успевает найти. Ирина смотрела на дочь. — Ты иногда говоришь так, будто тебе восемьдесят. — Были хорошие учителя. — Это уже семейное издевательство? — Традиция! На этот раз они обе улыбнулись. Телефон на столе снова завибрировал. Лала сделала вид, что увлечена костюмом, получилось почти убедительно. Ирина прочитала.

“Могу заехать через двадцать минут. Только поговорить.”

Она тихо хмыкнула. — “Только поговорить”, — сказала она вслух, не удержавшись. Лала замерла у шкафа. — Это плохая формулировка. — Худшая. — Особенно от мужчин, которые пишут музыку. Ирина подняла на неё глаза. — Ты сегодня очень смелая. — Я сегодня дочь, не администратор. Это попало точнее, чем обе ожидали. Ирина взяла телефон и напечатала:

“Не надо. Увидимся на площадке.”

Почти сразу:

“Боишься?”

Она посмотрела на экран, затем улыбнулась.

“Берегу расписание.”

И убрала телефон в сумку. — Всё? — спросила Лала. — Всё. — На сколько минут? — До площадки. Лала кивнула. — Тогда ешь булочку. — Ты меня подкупаешь выпечкой? — Работаю с тем, что действует. Ирина отломила кусок. Тесто оказалось нежным, с кардамоном. Она пожевала, прикрыла глаза и сказала: — Вот видишь! Если бы я вчера готовила у Лаймы, все бы вообще забыли про песню. — В этом и опасность. — Выпечки? — Тебя на кухне. Ты начинаешь командовать духовкой так, будто у неё контракт. Ирина рассмеялась. Утро немного отпустило. Но телефон в сумке молчал так выразительно, будто сам выбрал сторону.

***

В “Дзинтари” к десяти утра уже было ощущение, что день начался без спроса и теперь мстит всем за недостаток уважения. У входа снова стояли машины, кто-то ругался с охраной из-за пропуска, Лиене бегала между сценой и технической зоной с наушником в ухе, повторяя: “Да, сейчас, одну минуту, lūdzu, одну минуту”, хотя всем было понятно, что минута давно умерла от переработки. Леонтьев обнаружился у зеркала в гримёрном коридоре. Его окружали костюмер, девушка с щёткой для одежды и мужчина, державший плечики с блестящим пиджаком так торжественно, будто нёс икону. — Ирка! — сказал он, увидев её. — Скажи им, что этот пиджак живёт своей жизнью и не должен быть укрощён. — Пиджак красивый, — сказала Ирина. — Вот! Женщина понимает. Костюмер устало посмотрела на Ирину. — Он колет. — Красота всегда кого-то колет, — ответил Леонтьев. Лала, проходя мимо, тихо сказала: — Главное, чтобы не зрителя. — Лалочка, ты жестока, — обрадовался Леонтьев. — Значит, день будет удачный. На сцене Лайма уже репетировала. Две её танцовщицы стояли рядом, режиссёр сидел в третьем ряду с блокнотом, Андрей был у пульта и разговаривал с техником. Сегодня Лайма пришла в широких чёрных брюках, мягкой футболке, всё той же джинсовке, которую то надевала, то бросала на спинку стула. Бутылка воды снова работала микрофоном, палочкой дирижёра и средством воспитания окружающих. — Нет, — сказала она танцовщицам. — Если мы здесь стоим красиво, зритель успеет подумать о своём. Нельзя давать ему такую свободу! Он сразу уйдёт в кредиты, детей и ужин. Двигаемся раньше! — На полтакта? — спросила одна из девушек. — На полмысли. — Это сколько? — Вот поэтому репетируем. Ирина поднялась на сцену. — Доброе утро. Лайма повернулась. — Ты уверена? — Нет. Но уже поздно. — Как спала? — Как перед репетицией, то есть формально. Лайма улыбнулась. — Крутой уже здесь. Ирина сняла очки. — Где? — Внизу, с режиссёром по звуку. Приехал раньше всех и делает вид, что это случайно. — У него новое хобби? — Пунктуальность? Надолго не хватит... Андрей подошёл к сцене, поздоровался с Ириной, передал Лайме тонкую шаль. — Ты просила. — Я просила вчера. — Ты вчера сказала, что завтра забудешь. — Вот поэтому я с тобой живу. Ирина посмотрела на них и улыбнулась. Вчерашняя мысль о полезной романтике снова вернулась, но теперь без остроты. С годами люди действительно начинали любить не за букеты. За шарф, привезённый вовремя. За молчание, когда хочется молчать. За то, что кто-то помнит твою фразу лучше тебя самой. — Игорь текст привёз? — спросила Лайма у Андрея. — Говорит, черновик. — Значит, будем страдать грамотно. — Он просил десять минут до общего прогона. — Для чего? Андрей посмотрел на Ирину, потом обратно на Лайму. — Кажется, хотел поговорить с вами обеими. Лайма подняла брови. — Смелый. Ирина надела очки обратно. — Или невыспавшийся. — Это у мужчин часто одно и то же, — сказала Лайма. Танцовщицы переглянулись и сделали вид, что поправляют обувь. Лайма заметила. — Девочки, не слушаем взрослых, у нас тут плохой пример. Ещё раз с поворота! Музыка включилась. Ирина отошла к краю сцены, но полностью в работу уже не вошла. Знала: где-то внизу Игорь. Раньше она прекрасно умела находиться с ним в одном пространстве через телефон. Он мог позвонить из машины, она из гримёрки, вокруг люди, дела, голоса, оба на бегу, и всё было просто. Встреча вживую требовала больше кожи. Больше лица. И больше пауз, которые нельзя заглушить плохой связью. Через несколько минут он появился. Без торжества, просто вышел из бокового прохода с нотами в руке, остановился у первого ряда и посмотрл на сцену. На нём были светлые джинсы и белая рубашка, чуть потрепанная ветром. Вид человека, который приехал раньше, но всё равно успел опоздать к собственным мыслям. Лайма закончила связку, сказала танцовщицам сделать перерыв и повернулась к нему. — Ну? — Что “ну”? — Ты хотел поговорить. Игорь поднялся на сцену. — Я хотел показать текст. — Это называется поговорить? — Иногда проще. — Для тебя — да. Аллегрова подошла ближе. — Показывай. Он раздал им по листу. Текст был напечатан, но поверх шли правки от руки: стрелки, зачёркнутые слова, варианты строк, какие-то пометки на полях. Ирина пробежала глазами первые строки и сразу поняла, почему он хотел говорить до общего прогона. Песня была о том, что человек приходит слишком поздно туда, где его всё равно ждали. Красиво. Очень красиво. И почти невыносимо удобно. — Ну? — спросил Игорь. Лайма читала дольше. Потом подняла глаза. — Ты хочешь, чтобы это пела я? — Я хочу, чтобы вы сказали, работает или нет. — Работает, — сказала Ирина. — В этом и проблема. — Опять проблема. — Игорь, хорошая песня — это почти всегда проблема. Плохую можно забыть. Он посмотрел на Лайму. — А ты? Лайма постучала пальцем по листу. — Здесь слишком много “я”. — Песня от первого лица. — Нет! Здесь автор слишком громко стоит между строчками. Игорь вздохнул. — Началось. — Ты сам попросил. — Я попросил по тексту. — Так я по тексту. Ирина снова посмотрела на строки. Там были слова о возвращении, о старом свете в окне, о том, что всё можно было сказать раньше, но музыка началась только сейчас. Для сцены это было идеально: зритель узнает себя, радио полюбит, женщины будут писать в комментариях “как будто про меня”, мужчины скажут “красивая вещь” и не признаются, что тоже поняли. Для них троих текст был слишком аккуратной ловушкой. — Кому ты её отдаёшь? — спросила Ирина. Игорь потёр переносицу. — Мы опять туда? — Мы оттуда не уходили! — Это песня для фестиваля. Лайма засмеялась. — Звучит как “это просто ужин”. Ирина сдержала улыбку. Игорь повернулся к ней. — Ты тоже считаешь, что я должен уже сейчас выбрать исполнителя? — Нет. Он удивился. — Нет? — Я считаю, что ты должен перестать делать вид, что выбор — технический. Лайма посмотрела на Ирину чуть внимательнее. В эту секунду между ними снова возникла та короткая дорожка узнавания: не дружба, но способность слышать одну и ту же фальшь под разными словами. Игорь сложил руки на груди. — Хорошо. Допустим, я не знаю. — Вот, — сказала Вайкуле. — Уже лучше. — Что лучше? — Ты сказал живое предложение. Он усмехнулся, но выглядел усталым. — Я правда не знаю. С Лаймой она становится тоньше. С Ириной — тяжелее. У Лаймы там воздух, у Иры — земля. И оба варианта правильные. — А тебе какой нужен? — спросила Ирина. Он молчал. Лиене появилась у сцены, подняла руку. — Простите, пожалуйста. Через пять минут общий прогон, да? У нас свет ждёт, звук ждёт, все ждут. — Видишь, — сказала Лайма Игорю. — Даже свет умеет ждать конкретнее тебя. — Спасибо, Лиене, — сказал он. — Сейчас. Девушка кивнула и убежала. Игорь забрал у них листы. — Давайте попробуем оба варианта. — Вместе? — спросила Лайма. — По очереди. Аллегрова поправила очки. — Как предусмотрительно. — Ира. — Что? — Не начинай. — Я ещё даже не распелась. Лайма прикрыла рот бутылкой, пряча улыбку.

***

Пробовали почти два часа. Сначала Лайма. Потом Ирина. Потом снова Лайма. Потом Игорь сказал, что “можно представить дуэт”, после чего на сцене стало очень тихо, а режиссёр в зале сделал вид, что срочно изучает блокнот. — Дуэт? — переспросила Лайма. — Музыкально интересно, — сказал Игорь. — Музыкально интересно прыгнуть в море с микрофоном, но мы же не всё делаем. Ирина стояла у рояля, держа лист с текстом. — А почему нет? — спросила она. Лайма повернулась к ней. — Ты про море или дуэт? — Про дуэт. Игорь посмотрел на Ирину так, будто она только что открыла боковую дверь в комнате, где он сам боялся тронуть ручку. — Серьёзно? — А что? Ты сам сказал: воздух и земля. Радио любит природные явления. Лайма подошла к ней, забрала лист, пробежала глазами. — Тогда надо переписать второй куплет. — Конечно! — сказала Ирина. — Сейчас он звучит так, будто мужчина опять всё объясняет женщинам. — А это неприятно даже в песне. — Особенно в песне. Игорь поднял руки. — Вы можете не устраивать против меня профсоюз? — Поздно, — сказала Лайма. — Мы уже подали документы, — добавила Ирина. Из зала донёсся смех Леонтьева. Он появился где-то в середине прогона, сел в третий ряд рядом с режиссёром и теперь явно наслаждался больше, чем было прилично. — Я за дуэт! — объявил он. — И потом я выхожу в финале с плащом! — Ты не в этом номере, Валер, — сказала Лайма. — Пока. Режиссёр оживился: — Если это дуэт, можно сделать выход с разных сторон сцены. Лайма начинает в движении, Ирина входит со статикой у рояля, потом общий припев… — Подождите, — сказал Игорь. — Мы ещё ничего не решили. Леонтьев откинулся на спинку кресла. — Игорь, золотой мой, в этой комнате ты решил только родиться. Остальное уже делают женщины. Лайма фыркнула. Ирина отвернулась, чтобы не рассмеяться слишком явно. Работа пошла быстрее. Именно это и раздражало Игоря больше всего: когда идея, к которой он подбирался осторожно, боясь её назвать, оказывалась жизнеспособной в руках тех, кому он собирался её “показать”. Лайма пробовала движение под первый куплет, танцовщицы перестраивались, режиссёр загорелся схемой, Ирина искала место входа, где её голос мог появиться не соперницей, а ответом. На одном из прогонов случилось то, чего не ждали. Лайма начала первую фразу почти разговорно, с лёгким уходом в сторону, будто песня действительно приходила из воздуха. Ирина вошла позже, ниже, плотнее, и зал внезапно собрался вокруг их двух голосов. И они не спорили, не сливались, шли рядом, но будто с разным весом. Игорь перестал играть на долю секунды. — Не останавливайся, — сказала Ирина. Он продолжил. Лайма посмотрела на неё через плечо, не выходя из мелодии. Взгляд получился быстрым, удивлённым, живым, там не было ещё симпатии в полном смысле. Но было признание: да, так можно. Когда они закончили, Лиене у пульта сказала очень тихо: — Skaisti³. Красиво. Никто не стал шутить. Даже Леонтьев промолчал первые три секунды, что по меркам площадки считалось почти минутой молчания. Потом он встал. — Всё. Я больше не претендую... Хотя страдал бы прекрасно. — Благородный поступок, — сказала Ирина. — Я ещё не закончил! Я буду стоять за кулисами и страдать, что не претендую. Лайма наконец рассмеялась. Игорь сел на край рояльной скамьи, опустил листы на крышку. — Значит, дуэт? — Значит, надо думать, — сказала Лайма. — Опять? — Да. Но теперь хотя бы не одному. Ирина посмотрела на часы. — Мне через двадцать минут на интервью. — Отменим, — сказал Игорь. — Ты щедр чужим расписанием. — Я поговорю. — Не надо, я сама умею портить свои планы. Лала подошла к сцене. — Интервью можно сдвинуть на полчаса. Я уже спросила. Ирина повернулась к ней. — Ты же должна была не работать. — Я старалась. Но не получилось. — Плохая наследственность, — сказала Ирина. Лала убрала телефон в сумку. — Хорошая школа. Ирина хотела что-то ответить, но в этот момент увидела, как Игорь смотрит на них обеих. С интересом, мягкостью и чем-то ещё, что ей не понравилось. Не потому, что было плохим, а потому что был слишком понимающим. Семейные вещи не должны попадать на рояль.

***

Интервью сдвинули на сорок минут. Это считалось маленьким чудом, хотя чудо организовала Лала, два звонка и одна фраза: “Ирина Александровна подойдёт, когда сможет, а если вы начнёте сейчас торопить, она сможет завтра”. После этого пресс-зона внезапно обрела терпение. За эти сорок минут Ирина успела выйти на улицу к служебному входу. Там было прохладнее. Возле стены стояли пластиковые ящики, кто-то оставил недопитый кофе на подоконнике, пепельница была полна окурков, а над крышей соседнего здания проходила узкая полоса неба. Море отсюда не было видно, зато слышались чайки, машины и обрывки латышской речи. Аллегрова закурила. Через минуту дверь открылась. Вышел Крутой. — Ты всё-таки нашёл меня. — Ты стоишь в самом очевидном месте. — Обидно. Я думала, у меня лучше с исчезновениями. Он встал рядом, но не слишком близко. Достал сигареты, потом убрал обратно. — Бросил? — спросила Ирина. — Пытаюсь. — Зачем мучить характер? — Врачи. — Невесёлые люди. — Полезные. Она протянула ему свою пачку. — Не соблазняй. — Я проверяю силу воли. — У меня её мало. — Знаю. Он посмотрел на неё. В этом “знаю” оказалось больше прошлого, чем должно было быть между людьми, которые просто давно созваниваются. Ирина отвернулась. — Дуэт хороший. — Ага. — Ты этого хотел? — Не знаю. — Игорь. — Что? — Ты сегодня слишком часто не знаешь. Он усмехнулся. — А ты слишком часто знаешь за меня. — Кто-то должен. Он опустил взгляд на асфальт. Возле его ботинка лежала сухая сосновая иголка, принесённая ветром к служебному входу, как маленькое доказательство, что Юрмала просачивается даже туда, где люди курят возле мусорных контейнеров и обсуждают искусство. — Когда мы говорили по телефону, — сказал он, — всё было проще. — Потому что можно было нажать отбой. — Ты нажимала. — Иногда первой. — Часто. — Ты звонил поздно. — Ты брала. Ирина затянулась, медленно выдохнула. — Потому что поздно звонят либо с бедой, либо с глупостью. И то и другое требует свидетеля. — А я с чем звонил? — С музыкой. Это ещё хуже. Он рассмеялся тихо, почти беззвучно. Потом смех закончился. — Я скучал, — сказал он. Фраза была простая. Слишком простая для двора у служебного входа, для фестиваля, для людей их возраста и профессии, для всех этих лет, когда они говорили “ну как ты”, “держись”, “услышимся”, “с днём рождения”, “надо встретиться”. Она упала между ними без музыки и сразу стала тяжелее, чем могла бы стать в песне. Ирина докурила, затушила сигарету. — Не начинай словами, которые потом придётся объяснять. — Я не объясняю. Он хотел шагнуть ближе, но дверь снова открылась. Вышла Лиене, увидела их и тут же остановилась. — Ой. Простите! Ирина Александровна, вас уже ждут интервью. Но можно ещё пять минут, да? Я скажу. — Не надо, — сказала Ирина. — Я иду. Лиене кивнула и исчезла обратно. — Ира. Она остановилась, но не повернулась. — Что? — Сегодня вечером ты свободна? — У меня отменился ужин. — Тогда приезжай в отель. Ко мне. Обсудим песню. Она обернулась. — Конечно. Только песню. — Да. — Плохая формулировка. — Знаю. — И всё равно сказал. — Да. Ирина смотрела на него несколько секунд. Потом надела очки. — Напиши Лале время. Если я сама себе это поставлю в расписание, она всё равно узнает и обидится, что её обошли. — Она строгая. — Она моя дочь. — Я помню. — Не только помни. Уважай. Игорь кивнул. Серьёзно. — Конечно. Она ушла в здание. Игорь остался у служебного входа, сигарету он всё-таки не взял. Просто стоял, смотрел на закрытую дверь и думал, что у него за последние сутки появилось слишком много поводов гордиться своей выдержкой и слишком мало шансов сохранить её до вечера.

***

К вечеру отель Ирины стал похож на место, где день сложили в углу и забыли вынести. На кресле лежал сценический жакет, на столе — распечатка изменённого расписания, рядом чашка чая, пакет с местной выпечкой, который Лала купила “просто попробовать”, хотя обе знали, что пробовать будет в основном Ирина. В спальне горел мягкий свет. За окном темнело. Интервью прошло терпимо. Журналистка оказалась молодой, нервной и заранее испуганной. Спрашивала про фестиваль, про молодых артистов, про женскую силу, про то, как удаётся оставаться собой. Ирина ответила красиво, профессионально и ни разу не сказала правду полностью. Это был хороший результат. После интервью был ещё короткий прогон, разговор с режиссёром, спор о тональности, звонок от Леонтьева с вопросом, “идёшь ли ты сегодня страдать в люди или уже в частном порядке”, и сообщение от Игоря:

“В 21:30. Номер 604. Лала знает.”

Лала действительно знала, потому что сама приняла звонок от его помощника, уточнила этаж, убедилась, что встреча не пересекается с завтрашним ранним выездом, и потом посмотрела на мать так, будто держала в руках не расписание, а маленькое зеркало. — Ты можешь не идти, — сказала она. Ирина сидела у окна и ела булочку с ягодами. — Могу. — И можешь пойти. — Тоже могу. — Я просто напоминаю, что оба варианта существуют. Лала села на край дивана. — Это про песню? — Началось как про песню. — А сейчас? Ирина отломила ещё кусочек булочки. — Сейчас это всё ещё прекрасная легенда для объяснений. — Мам. — Что? — Только аккуратно. Ирина посмотрела на неё. — Ты говоришь со мной как с подростком. — Нет. Как с человеком, который иногда забывает, что ему потом самой жить с последствиями. — У меня большой опыт последствий. — Я знаю. Я часть некоторых. Фраза прозвучала без упрёка. От этого стало больнее. Ирина положила булочку на тарелку, вытерла пальцы салфеткой. — Лал. — Я не прошу тебя отчитываться и не собираюсь быть твоей совестью. Мне этой должности в детстве хватило заочно. Ирина опустила глаза. — Прости. Дочь выдохнула. — Не надо сейчас открывать весь архив, мы опоздаем. — Куда? — В жизнь. В твоём случае это номер 604. Ирина не выдержала и рассмеялась. Лала тоже улыбнулась. — Я буду у себя. Если что — звони. — Если что? — Любое что. — Даже если я захочу сбежать через пожарную лестницу? — Особенно тогда. У меня удобная обувь! Ирина поднялась, подошла к зеркалу. Поправила волосы, сняла крабик, снова заколола. Светлый спортивный костюм сменила на широкие брюки и мягкий светлый джемпер. Никакого вечернего театра. Белые часы оставила, потом снова надела, кольца тоже. Очки положила в сумку. — Как я выгляжу? Лала посмотрела. — Как человек, который идёт обсуждать песню. — Врёшь? — Поддерживаю легенду. Они улыбнулись друг другу, но на этот раз в улыбке было меньше старой боли. Или просто обе устали держать её на виду.

***

Коридор шестого этажа был тихим. Отель к вечеру приобрёл другую акустику: днём здесь катились чемоданы, звонили телефоны, хлопали двери, бегали администраторы; ночью всё это уходило в ковры, стены, шторы. Оставались приглушённые шаги, редкий смех из-за закрытой двери, гул лифта и ощущение, что каждый номер хранит свою версию фестиваля. Ирина остановилась у 604. Постучала. Игорь открыл почти сразу. — Привет. — Добрый вечер, Игорь Яковлевич. — Опять официально? — Для коридора — да. Он отступил, пропуская её внутрь. Номер был больше её, но менее обжитой. На столе лежали ноты, ноутбук, пиджак, два стакана, бутылка воды, чайник, какие-то фрукты, коробка конфет, привезённая от Лаймы и явно не доеденная. У окна стояло электронное пианино, которое, вероятно, организовали специально, потому что композитор без клавиш в гостинице становился общественно опасным. — Ты тут устроил штаб, — сказала Ирина. — Я пытался устроить отдых, но не получилось. — Бывает. Отдых требует таланта. — У меня другой. — Спорное заявление. Он улыбнулся, закрыл дверь. — Чай? Вода? Коньяк? Ирина посмотрела на него. — Так мы всё-таки про песню или сразу в плохой роман? — Вода. — Правильный выбор. Он налил минералку, подал ей стакан. Сам сел у пианино, она — в кресло рядом с окном. Между ними стоял маленький столик с нотами. Очень приличная дистанция. Почти убедительная. — Я переписал второй куплет, — сказал он. — Быстро. — Вы меня напугали профсоюзом. — Профсоюзы для этого и нужны. Он протянул ей лист. Ирина читала медленно. Куплет стал лучше. Меньше автора, больше женщины, которая не ждёт объяснений, потому что давно научилась жить без них. Один образ был особенно точным: про свет в окне, который оставляют не для того, кто ушёл, а для себя, чтобы не споткнуться в собственной комнате. — Вот это хорошо, — сказала она, постучав пальцем по строчке. — Я тоже так думаю. — Не удивительно. — Что? — Что ты согласен с умной женщиной. — Я часто согласен. — Молча? — Так безопаснее. Ирина усмехнулась. Он сыграл куплет. Она попробовала вполголоса, сидя в кресле. Потом поднялась, подошла ближе. Он повторил. Она начала иначе, жёстче, потом мягче, остановилась. — Нет, здесь нельзя красиво. Если красиво, будет мимо. — А как? — Как будто сказала случайно и сама услышала. Он сыграл снова. Она спела. На этот раз получилось. Игорь перестал играть, но руки оставил на клавишах. — Вот так. — Запомни. — Запомнил. — Ты всегда так говоришь. — А ты всегда проверяешь. — У меня опыт. Он повернулся к ней. — С авторами? — И с тобой тоже. Тишина вышла короткая, но плотная. Ирина отошла к окну. За стеклом темнела Юрмала. Несколько огней в соседнем здании, тёмные макушки сосен, слабое отражение комнаты. В отражении она видела Игоря у пианино: сидит, смотрит на неё, усталый, опасно знакомый. — Ты сегодня сказал, что скучал, — произнесла она. — Сказал. — Зачем? — Потому что скучал. — Неудобный ответ. — Зато честный. — Честность часто переоценена. — Ты-то так не думаешь. — Я думаю, что честность надо подавать вовремя. Как горячее. Он тихо рассмеялся. — Ты всё ещё готовишь? — Постоянно! — Помню. Она усмехнулась, но не сразу посмотрела на него. — Ещё бы ты не помнил. Вот тут тишина изменилась. До этого она была рабочей, гостиничной, с нотами на столе и водой в стаканах. Теперь в ней появился другой воздух: московский, ночной, прокуренный, с кухней, на которой слишком долго горел свет. Игорь опустил глаза к клавишам. — Ты тогда приехала на три дня. — На два. — На четыре. — Значит, у тебя память лучше, чем у меня. — Нет, Ира. Просто я не делал вид, что это командировка. Она отвернулась к окну. За стеклом темнела Юрмала, тихая, приличная, с соснами и редкими огнями. Совсем не похожая на ту Москву, в которую она тогда приехала после расставания с мужем: усталая, злая, с чемоданом, в котором вещей было меньше, чем поводов не выходить из номера. Плохое время, разбитое. Из тех периодов, когда женщина вроде бы держится, отвечает на звонки, улыбается нужным людям, едет на съёмку, поёт, подписывает документы, а потом ночью сидит на чужой кухне и вдруг понимает, что не помнит, когда в последний раз нормально ела. Игорь тогда забрал её из аэропорта сам. Без водителя, без помощников, без обычного “ну ты держись”. Сказал только: — Поехали. Я тебя покормлю. Конечно, кормить начала она. На второй вечер она уже стояла у него на кухне, ругалась на тупой нож, резала зелень, командовала духовкой и говорила, что нормальный взрослый мужчина не может жить на кофе, сигаретах и вдохновении. Он сидел за столом, смотрел на неё и молчал так внимательно, что хотелось бросить в него полотенцем. — Ты вообще как до этого дожил? — спросила она, вытаскивая из шкафа сковороду. — У тебя тут либо кофе, либо пустота. — У меня есть музыка. — Музыкой желудок не обманешь. — Многие пытались. — Все умерли голодными и гордыми? — Примерно. Она фыркнула, закатала рукава и принялась готовить так, будто от этого зависело не меньше, чем от хорошей песни. Ей нужно было что-то резать, мешать, солить, пробовать, ругаться на плиту. Нужно было, чтобы руки делали понятные вещи. Тесто поднимается или не поднимается. Лук становится прозрачным. Рыба доходит. Чай заваривается. В этом была честность, которой ей в тот момент не хватало в людях. Он смотрел слишком внимательно. — Не смотри так, — сказала она. — Как? — Как будто сейчас напишешь балладу про укроп. — Уже почти. — Игорь! — Что? — Не надо меня жалеть. Он тогда впервые за вечер перестал улыбаться. — Я не жалею. — А что делаешь? — Смотрю. Она хотела ответить резко, у неё даже фраза уже была готова, хорошая, удобная, с ядом по краю. Но он сидел на кухне босиком, уставший, настоящий, без рояля, без зала, без людей, которые то и дело требовали от него готовых решений. И в этом взгляде не было жалости, было что-то хуже: спокойная готовность остаться. Её это почти разозлило. Потом были люди. Кто-то приехал без предупреждения, кто-то привёз бутылку, кто-то спорил в гостиной об аранжировке, кто-то громко смеялся, кто-то включил музыку слишком поздно и слишком громко. Ирина сидела на диване, поджав ноги, слушала разговоры, иногда отвечала, иногда уходила на кухню проверить духовку, хотя проверять уже было нечего. Игорь пару раз проходил мимо и касался её плеча. Так можно было бы сказать: случайно, тесно, гости, маленькая квартира, ночь. Только оба каждый раз замечали. Её тело замечало раньше головы. К полуночи люди начали разъезжаться. Кто-то целовал её в щёку и говорил: “Держись”. Она ненавидела это слово. Держатся за поручень в троллейбусе, за край стола, за чужую руку, когда страшно. А она устала держаться, ей хотелось хотя бы на пару часов отпустить всё: брак, обиду, голос, лицо, красивую осанку, ожидания людей, собственную легенду. Последними ушли музыканты. Дверь за ними закрылась. В квартире сразу стало слышно холодильник, далёкие машины за окном и их общее молчание. Игорь вернулся на кухню, собрал бокалы, поставил их в раковину. Она стояла у стола, снимала серьги. Одна застёжка не поддавалась, пальцы вдруг стали неловкими. — Дай, — сказал он. — Я сама. — Вижу. Он подошёл сзади. Не обнял. Просто взял её руку, развернул чуть к свету и аккуратно освободил серьгу. Металл лёг ему на ладонь маленькой холодной точкой. Потом вторая. Его пальцы коснулись мочки уха, почти невесомо, но у неё по шее сразу пошло тепло. — Всё, — сказал он. Но руку не убрал. Она смотрела на стол. На нож, на крошки хлеба, на свою серьгу в его ладони. На всё, кроме него. — Не надо, — сказала она. Тихо. Слишком тихо, чтобы это было приказом. — Чего? — Делать вид, что ты не понимаешь. Он выдохнул рядом с её виском. — Я понимаю. — Тогда не надо. — Хорошо. Он отступил. Вот это и стало последней ошибкой. Если бы он потянулся к ней сразу, она бы, возможно, разозлилась, оттолкнула, сказала что-нибудь жестокое, собрала сумку и уехала в гостиницу. Но он отступил. Дал ей пространство. Оставил выбор там, где ей отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь наконец не требовал от неё быть разумной. Она сама повернулась. Он стоял у раковины, с её серьгами в руке, и выглядел так, будто уже наказал себя за желание, которое даже не успел произнести. — Игорь, — сказала она. Он поднял глаза. После этого всё перестало быть разговором. Не сразу. Сначала был шаг. Потом его ладонь на её талии, осторожная, почти вопросительная. Потом её пальцы на воротнике его рубашки. Потом поцелуй, в котором не было ни нежности, ни грубости в чистом виде, а было голодное, злое облегчение людей, слишком долго державших лица. Он целовал её так, будто боялся спугнуть и не мог остановиться одновременно. Она отвечала резко, почти сердито, задевая пальцами его шею, путаясь в ткани рубашки, злясь на него, на себя, на то, как быстро тело узнало выход из комнаты, где душно. На кухне стало тесно. Он задел бедром стул, тот глухо ударился о стол. Где-то упала ложка. Она усмехнулась ему в губы, и эта усмешка окончательно всё испортила. — Что? — спросил он. — Ничего. — Ира. — Просто ты всё-таки умеешь молчать. — Иногда. — Редко. Он снова поцеловал её, уже глубже, увереннее, и она перестала смеяться. Потом была не кухня. Коридор, в котором они почти не разнимали рук. Стена, холодная под лопатками. Его рубашка, оказавшаяся на полу не сразу, но слишком быстро для людей, которые ещё час назад обсуждали музыку. Её браслет, зацепившийся за пуговицу. Его тихое “подожди”, её такое же тихое “нет”. Свет из гостиной, полосой падавший на пол спальни. Окно, не закрытое шторами. Ночная Москва за стеклом, равнодушная и огромная. А потом дверь спальни закрылась, и все приличные объяснения остались снаружи. Утром она проснулась первой. Некоторое время лежала неподвижно, не сразу понимая, где находится. Простыня была смята, на стуле висела его рубашка, её серьги лежали на тумбочке рядом с стаканом воды. В квартире было тихо. Слишком тихо для Москвы и слишком живо для гостиницы. Игорь спал рядом, отвернувшись чуть в сторону, но его рука всё ещё лежала у неё на талии, будто ночью тело договорилось о том, о чём они сами не успели. Она осторожно убрала его руку. Не потому, что было неприятно. Как раз наоборот. Потому что приятное оказалось опаснее всего. На кухне она нашла кофе, турку, чашки и вчерашний хлеб. Пока вода закипала, она стояла босиком у плиты, в его рубашке, и смотрела в окно. Ей вдруг стало страшно от того, насколько это выглядело просто. Не как грех, не как ошибка, не как спасение после развода. Как утро. Обычное утро, в котором можно спросить: “Тебе кофе с сахаром?” — и этим случайно начать другую жизнь. Он вошёл через несколько минут. Остановился в дверях, увидел её у плиты, и на его лице появилось выражение, которое она потом много раз вспоминала и всякий раз злилась. Слишком открытое. — Доброе утро, — сказал он. — Кофе будешь? — Буду. — Сахар? — Нет. — Врёшь. Ты вчера пил с сахаром. Он улыбнулся. — Значит, с сахаром. Она поставила перед ним чашку. Он сел за стол, взял её за руку и поцеловал пальцы. — Не привыкай. Он поднял глаза. — Поздно. Она отвернулась к плите. Вот это было первое утро. Потом был день, в котором они оба делали вид, что ничего не изменилось, и всё равно касались друг друга каждый раз, когда проходили мимо. Он играл ей недописанную мелодию. Она критиковала. Он спорил. Она готовила ужин. Он пытался помогать и только мешал. Они смеялись. Потом снова целовались на кухне, уже без драматического взрыва, почти буднично, что оказалось ещё страшнее. Вторую ночь она запомнила хуже. Не потому, что там было меньше, а потому, что памяти пришлось выбирать между слишком многими деталями: его рука на её спине, её собственный голос, в темноте не похожий на сценический; одеяло, сбитое к ногам; его лицо рядом на подушке; его шёпот, в котором было её имя без отчества, без дистанции, без защиты. К утру на тумбочке стояли две чашки, на полу лежали её брюки, на стуле его рубашка, и всё это выглядело уже не случайностью, а бытом, который слишком быстро набрал наглости. На третий день она начала собирать вещи. Он понял раньше, чем она сказала. — Уезжаешь? — Надо. — Кому? — Мне. — От меня? Она застегнула чемодан. — Не начинай. — Ты любишь эту фразу. — Потому что вы все любите начинать не вовремя. Он стоял у окна, курил, хотя обещал при ней не курить в комнате. Она не сделала замечания, это было плохим знаком. — Это было что? — спросил он. Она посмотрела на него. Вот он. Вопрос, который мог всё испортить окончательно, если ответить честно. — Игорь. — Что? — Мне было плохо, ты был рядом. Спасибо. Он медленно кивнул. — Спасибо? — Не делай так. — Как? — Не превращай это в обиду. — А во что мне это превращать? Она взяла сумку. — Ни во что. Он рассмеялся, коротко и зло. — У тебя талант! Ты можешь вынести человека из комнаты, даже не открывая дверь. — А ты хочешь, чтобы я осталась? — Я хочу, чтобы ты хотя бы признала, что была здесь не только потому, что тебе было плохо. Она молчала. Потому что это было правдой. Потому что уезжать от правды всегда проще, чем жить в квартире, где для неё уже поставили вторую чашку. — Мне пора, — сказала она. Он не поехал провожать её. Она сама попросила вызвать машину. В такси она смотрела на Москву и думала, что сейчас заплачет. Не заплакала. Позвонила Лале, спросила что-то бытовое, потом кому-то из команды, потом ответила на сообщение. К концу поездки она уже почти вернула себе голос. Через неделю позвонила Игорю и заговорила про передачу, про песню, про кого-то из общих знакомых. Легко, нормально. Так, будто в той Москве ничего не осталось, кроме пары шуток, хорошей еды и кухонного ножа, который давно пора наточить. Игорь тогда тоже подыграл. — Ты первая сделала вид, что ничего не было, — сказал он. Ирина медленно повернулась. — А ты хотел, чтобы я сделала что? — Не знаю. — Очень удобная мужская позиция. — Я хотел, чтобы ты хотя бы не выкидывала меня из собственной жизни на следующий день после того, как уехала. — Я не выкидывала. — Нет? Ты просто аккуратно подписала коробку “дружба” и убрала на верхнюю полку. — А ты хотел на нижнюю? — Я хотел, чтобы меня не прятали. Она усмехнулась. Резче, чем собиралась. — Игорь, ты всю жизнь прячешься за рояль и называешь это профессией! Он поднялся из-за инструмента. — А ты всю жизнь уходишь первой и называешь это силой. Фраза попала. Ирина посмотрела на него спокойно, почти лениво. У неё было такое лицо, когда дальше человеку обычно стоило выбрать: извиниться или умереть красиво. — Осторожнее. — Вот видишь, — сказал он. — Как только становится не по-твоему, ты надеваешь корону. — Не завидуй. Тебе бы не пошла. Он коротко рассмеялся. — Да, вот это уже похоже на тебя! — А ты думал, я приехала сюда раскаяться? — Я думал, ты приехала поговорить. — Мы говорим. — Нет. Ты отбиваешься. — А ты наступаешь. Он сделал шаг ближе. — Потому что ты тогда уехала так, будто я был частью твоего развода. Неприятной, но полезной. Как обезболивающее. Ирина молчала. Эту фразу нельзя было отбить сразу. Она была слишком точной и слишком несправедливой. А самые неприятные фразы обычно именно такие: попадают не потому, что полностью правдивы, а потому что в них есть маленький кусок правды. — Ты был не обезболивающим, — сказала она наконец. — Тогда кем? Она не ответила. В коридоре хлопнула чья-то дверь. Прошли люди, рассмеялись, голоса удалились к лифту. Номер снова стал тихим. Ирина первой взяла листы со стола. — Давай второй куплет ещё раз. Игорь смотрел на неё пару секунд, потом сел к инструменту. — Конечно, — сказал он сухо. — Работа же. Она сделала вид, что не услышала. Он сыграл. Она запела. В этот раз голос лёг точнее, но внутри всё уже сбилось. Песня теперь знала слишком много, даже второй куплет, переписанный для дуэта, начал звучать как разговор, который они оба боялись продолжить без музыки. Когда она закончила, Игорь не убрал руки. — Завтра Вайкуле это услышит, — сказал он. — Услышит. — И поймёт. — Она и так многое понимает. — Ты её боишься? Ирина удивлённо посмотрела на него. — Лайму? — Да. Она подумала. — Нет. Но я её уважаю, это иногда сложнее. — Вы сегодня звучали хорошо вместе. — Ты ревнуешь песню к исполнителям? — Я ревную исполнителей к песне. — Вот это уже диагноз. Он улыбнулся. Ирина положила листы на стол. — Мне пора. — Уже? — Пока мы правда не начали обсуждать что-то кроме музыки. — А если начали? — Тогда тем более. Он поднялся. У двери она остановилась, достала очки, потом убрала обратно. В коридоре было уже темно, очки выглядели бы глупо. А глупостей она сегодня и так достаточно сделала. — Спасибо за куплет, — сказала она. — Спасибо, что пришла. — Я пришла по работе. — Конечно. Они посмотрели друг на друга и оба почти улыбнулись. Он открыл дверь. В коридоре, у лифта, стояла Лайма. На ней была длинная джинсовая куртка поверх чёрного домашнего костюма, волосы убраны, в руке телефон и бутылочка воды. Она остановилась, увидев Ирину в дверях его номера. Пауза вышла короткой, но насыщенной: вроде ничего не происходит, а ложка уже стоит. — О! — сказала Лайма. — А я думала, у нас завтра репетиция. Ирина вышла в коридор, спокойно прикрыв дверь ладонью. — У нас она началась заранее. Лайма посмотрела на неё, потом на Игоря. — Работали? Игорь не стал изображать человека, которого застали случайно. — Да, — сказал он. — И хорошо, что ты пришла. Ирина медленно повернула голову. — Хорошо? — Да. Я хотел, чтобы вы обе услышали второй куплет вместе. — Ты её позвал? — спросила Ирина. — Позвал. — Пока я была здесь? — Именно поэтому. — Игореш, ты сейчас скажешь, что это творческий метод? — Скажу, — ответил он. — И буду прав. Ирина посмотрела на него так, будто выбирала, куда именно поставить подпись на акте о его гибели. — Удобно. Когда мужчина устраивает пожар, а потом называет себя световиком. — Я ничего не устраивал. — Нет, устраивал, — сказала Лайма спокойно. — Просто думал, что мы начнём петь раньше, чем поймём. Игорь улыбнулся. Не виновато. Почти довольно. — А вы поняли? — Я — да, — сказала Ирина. — И я, — добавила Лайма. — Тогда заходите, — сказал он. — Значит, можно работать честно. Вот тут у обеих что-то щёлкнуло. Ирина вошла обратно не потому, что её втянуло, а потому что стало интересно наказать его его же методом. Лайма вошла следом не потому, что молча ревновала, а потому что приняла вызов. Игорь закрыл дверь. И очень зря. Лайма сняла куртку, положила телефон на стол, поставила бутылку рядом с нотами и взяла лист со вторым куплетом так спокойно, будто действительно пришла только за текстом. Ирина осталась стоять у окна. Лайма пробежала глазами строки, потом подняла лист чуть выше. — Это ты сейчас переписал? — После прогона, — ответил Игорь. — Один? — Сначала один. — А потом? — Потом Ирина посмотрела. — Посмотрела, — повторила Лайма. Ира повернулась от окна. — У тебя с этим словом сложности? — Нет. Просто оно у вас сегодня вместительное. Игорь потёр переносицу. — Лайм. — Что? Я же читаю, работаем. Она снова посмотрела в лист. — “Я оставляю свет не тем, кто возвращается, а себе, чтобы не сбиться в темноте”, — прочитала она. — Красиво. — Это место хорошее, — сказала Ирина. — Я заметила. Оно уже звучит как твоё. — А должно как чьё? Лайма подняла глаза. — Вот это я и хотела спросить. Игорь сделал шаг к инструменту. — Может, сначала споём? — Конечно, — сказала Лайма. — Когда мужчина не знает, что ответить, надо срочно играть. — Ты пришла ругаться? — Нет. Я пришла с правками. Просто текст оказался разговорчивее автора. Ирина медленно усмехнулась. — Лайм, ты сейчас ревнуешь куплет? — Нет, Ир. Я пытаюсь понять, почему куплет, который должен петь дуэт, выглядит так, будто он совсем не для дуэта. — Может, потому что ты пришла позже. — Я пришла тогда, когда меня позвали. — А я тогда, когда захотела. Лайма посмотрела на неё уже без улыбки. Вот оно. Наконец. В номере стало душно. Игорь хотел вставить что-то примирительное, но вовремя понял, что сейчас любое его слово станет либо уликой, либо мебелью. — Удобная позиция, — сказала Лайма. — Приходить, когда захотела. — Попробуй, освежает. — Я обычно предупреждаю людей, когда врываюсь в их песни. — А я думала, ты их забираешь молча. Игорь поднял голову. — Ира. — Что? Лайма улыбнулась. — Нет, пусть. Мне интересно. Ирина подошла ближе к столу. — Да ничего интересного. Просто у нас тут внезапно оказалось, что песня “ничья”, но почему-то все очень переживают, кто первый поставил на нее ноты чашку. — Я переживаю не из-за песни. — Правда? — Правда. — Тогда из-за чего? Лайма положила лист на стол. — Из-за того, что Игорь опять сидит между двумя женщинами и делает вид, что это композиционное решение. Тишина вышла почти роскошной. Игорь медленно выдохнул. — Не начинай. — Я уже начала. Ирина скрестила руки. — А я думала, ты тоньше. — Я тоже, — ответила Лайма. — Но вы очень быстро утомляете тонкие инструменты. — Всё-таки ревнуешь. — Кого? Его? Лайма кивнула в сторону Игоря, и это “его” прозвучало так, будто речь шла одновременно о человеке, рояле и маленьком неудобном предмете, который все никак не могли поделить. — А ты нет? — добавила она. Ирина не ответила сразу. Вот теперь Игорь посмотрел на неё. И Лайма тоже. Неприятный момент, когда красивое уклонение уже не работает, а правду произносить всё ещё глупо. — Я не ревную, — сказала Ирина наконец. — Я просто не люблю, когда мне обещают музыку, а потом раздают её по комнате. Лайма чуть склонила голову. — Вот! Уже лучше. — Что лучше? — Ты тоже сказала живое предложение. Ирина фыркнула. — Вы с Игорем репетируете это семейно? — Мы кумовья, у нас привилегии. Игорь вдруг рассмеялся. Коротко, устало, почти без веселья, и обе женщины повернулись к нему. — Что смешного? — спросила Лайма. — Ничего. Просто я понял, что если сейчас умру, вы ещё минут десять будете спорить, кому я мешал больше. — Не льсти себе, — сказала Ирина. — Да, — поддержала Лайма. — Пяти хватит. Он снова рассмеялся, уже по-настоящему, и напряжение на секунду дрогнуло, но не исчезло. Лайма взяла бутылку воды, с которой пришла, отпила, поставила обратно. — Сыграй припев. — Зачем? — спросил Игорь. — Потому что мы всё ещё якобы работаем. Ирина взяла лист. — С куплета. — Конечно, — сказала Лайма. — Ты же уже знаешь, где входить. — А ты нет? — Я знаю, где выходить. — Полезный навык. — Очень. Особенно рядом с мужчинами, которые путают вдохновение с алиби. Игорь сел за инструмент. — Вы сегодня обе невозможны. — Ты сам нас собрал, — сказала Лайма. — Вот и отвечай за аранжировку, — добавила Ирина. Он сыграл. Лайма начала первой. Уже не так, как днём, острее. В голосе появилась шероховатость, которой не было на репетиции. Она не пела “красиво”, она пела так, будто песня должна была доказать ей своё право существовать. Ирина слушала две фразы, потом вошла ниже. Не мягко и не как ответ, а как встречный удар. Голоса не слились. Сцепились. Игорь поднял глаза от клавиш, но продолжил играть. В комнате не было сцены, света, режиссёра и зрителей. Только гостиничный ковёр, стол с водой, ноты, закрытая дверь и две женщины, которые вдруг перестали делить песню и начали через неё говорить друг с другом. Лайма повернулась к Ирине на припеве. Ирина не отвела взгляд. Второй заход они взяли почти одновременно, и это получилось неправильно по нотам, зато совершенно правильно по нерву. Игорь сбился. — Ещё раз, — сказала Лайма. — Ты сейчас командуешь в моём номере? — Да. — Хорошо. Он сыграл снова. Ирина подошла ближе к инструменту. Лайма стояла напротив, по другую сторону. Между ними был Игорь, клавиши и куплет, который стремительно терял статус рабочей версии. — Здесь я начинаю, — сказала Ирина. — Здесь ты давишь, — ответила Лайма. — А ты уходишь. — Я оставляю место. — Для кого? — Для тех, кто умеет слышать паузу. — Молчание всегда можно выдать за глубину. — А громкость за правду. Игорь остановился. — Девочки... Они одновременно посмотрели на него. — Ещё раз так скажешь, — произнесла Ирина, — и будешь петь сам. — В бутылочку, — добавила Лайма. И вот тут они обе засмеялись. Зло. Коротко. С облегчением. Смех не погасил напряжение, а сделал его живее. Комната вдруг перестала быть полем боя с красивыми позами и стала чем-то куда более опасным, где все трое начали получать удовольствие. Игорь это понял первым. Потом Ирина. Потом Лайма, и по тому, как она чуть прикусила губу, стало ясно: она не собирается делать вид, что не поняла. — Хорошо, — сказала Лайма уже тише. — Давайте честно. — Давайте, — сказала Ирина. — Песня не выбирает, потому что он не выбирает. Игорь открыл рот. — Молчи, — сказала Лайма. Он закрыл. Ирина посмотрела на неё с новым, почти уважительным интересом. — Продолжай. — Он написал так, чтобы каждая услышала своё. Это талантливо. И трусливо! — А мы ведёмся, потому что каждая думает: “Нет, моё он всё-таки имел в виду точнее”. Ирина медленно опустила лист на крышку инструмента. — Ты сейчас говоришь про себя? — И про тебя. — Смело. — Дома я могу быть строгой. В гостиницах, как видишь, тоже. Игорь тихо сказал: — Я здесь вообще есть? — Физически — да, — ответила Ирина. — Функционально — пока спорно, — добавила Лайма. Он посмотрел на них обеих, и в этом взгляде было уже не раздражение. Скорее то самое мужское потрясение, когда человек вдруг осознаёт, что контроль не просто потерян, а ушёл в другую комнату и прекрасно проводит время. Лайма подошла к столу, взяла свой телефон. — Я могу уйти. Ирина усмехнулась. — Можешь. — И ты можешь. — Могу. — Но никто не уходит. — Похоже на то. Игорь медленно встал из-за инструмента. — Тогда, может, перестанем делать вид, что это только про песню? Ирина посмотрела на него. — Поздно спохватился. — Зато формулировка честная, — сказала Лайма. Он подошёл ближе. Не к одной из них, а между. И это оказалось самым рискованным движением вечера. До этого они могли злиться, шутить, мериться правом на куплет, прятаться в музыку. Теперь воздух стал другим. Тише. Ни одна не отступила. Лайма первой подняла глаза на Ирину. — Ты правда остаёшься? Ирина могла сказать “нет” ещё раз. Могла уйти красиво, оставить обоих с этим неудобным вопросом, потом завтра на репетиции, будто ничего не было. Она умела. За десятилетия научилась уходить так, что люди потом сомневались, была ли она вообще в комнате. Но Лайма смотрела на неё без прежней колкости. Всё ещё остро, всё ещё с вызовом, но уже с чем-то другим под ним. С тем самым электричеством, которое не спрашивает, кто кому соперница, потому что ему вообще плевать на таблички. Ирина медленно сняла часы и положила их на стол рядом с нотами. — Похоже, да. Игорь выдохнул её имя. — Ира… — Только не командуй, — сказала она, не глядя на него. Лайма усмехнулась. — Вот теперь мне нравится второй куплет. — Там всё ещё есть правки, — ответила Ирина. — Утром поправим. — Утром всё выглядит страшнее. — Значит, будет интересно. Игорь стоял между ними, и впервые за весь вечер не пытался подобрать правильную фразу. Иногда даже такому композитору полезно помолчать. За окном темнела Юрмала. Где-то далеко, в другом номере или другой жизни, могли звонить телефоны, ехать лифты, ждать расписания, стареть цветы в вазах. Здесь музыка закончилась, но её последствия только начинались. Лайма протянула руку и закрыла крышку инструмента. Звук вышел негромкий, окончательный. Ирина посмотрела на неё. — Чтобы не прятался? — спросила она. — Чтобы не мешал, — ответила Лайма. Дальше в комнате стало очень тихо. А потом кто-то наконец погасил лишний свет.