Ave Maria

      Защитное стекло в допросной комнате центрального полицейского участка было холодным. Мэри прижалась к нему лбом, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу и расходится по черепу тонкими, острыми иглами. На той стороне, под безжалостным косым светом люминесцентных ламп, сидел Марк Лерой.       Прежний Марк - уверенный в себе, немного наглый красавчик из инстаграм-историй Джул - исчез. На его месте дрожала серая, осунувшаяся оболочка. Пальцы парня, скованные наручниками, беспрестанно теребили друг друга, оставляя на коже воспалённые красные борозды.       В допросной комнате следователь Дэйв Миллер бросил на стол толстую папку. Звук удара бумаги о пластик заставил Марка вздрогнуть. Прокурор Оливия Дженкинс села чуть в стороне, включив диктофон.       — Итак, мистер Лерой, — Мэри услышала голос Миллера из динамика под потолком. — Мы пишем. Повторите для протокола то, что вы сказали при явке. С самого начала. Четко и без истерик.       Марк сглотнул. Его кадык судорожно дернулся.       — Всё началось в четверг вечером, — голос у него был сиплый, надломленный. — Джул узнала, что я женат. Мы сильно поссорились. Я… я правда собирался разводиться. Я любил её. Но в ту ночь она сказала, что всё кончено. Что бросает меня. Внутри меня всё просто выгорело. Понимаете? Такая злость… я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного.       Мэри за стеклом затаила дыхание. Рассказ Марка ложился на её собственные воспоминания так идеально, словно это были недостающие кусочки пазла.       Миллер наклонился вперёд:       — Что было в пятницу?       — Весь день я пил, — Марк поднял глаза, и в них отразился неподдельный, дикий ужас. Было непонятно, перед чем он трепещет - перед законом или перед чем-то, что скрывалось в его собственной голове. — Я ходил вокруг её дома. Ближе к ночи решил подняться. Когда я подошел к двери… она была не заперта. Думаю, они так надрались, что просто забыли повернуть замок.       Марк сделал паузу, его дыхание стало прерывистым.       — Я вошел. В гостиной работал телевизор, а на диване… они спали. Обе. Джул и Мэри. На столе стояли пустые бутылки. Они были мертвецки пьяны. И когда я увидел их вместе… меня снова накрыло.       — Почему вас «накрыло»? — подала голос Оливия Дженкинс, не отрывая взгляда от блокнота.       — Потому что я всегда ненавидел эту суку Мэри! — вдруг выкрикнул Марк, и его наручники резко звякнули о стол. — Она была странная. Ходила как тень. Смотрела на меня своими пустыми глазами. Я знаю, я точно знаю, что это она настраивала Джул против меня! Джул не могла меня бросить сама! Это Мэри нашёптывала ей всякую херню про меня! Это она всё разрушила! И в тот момент, когда я смотрел на них спящих, в моей голове что-то щелкнуло и у меня созрел план.       Мэри почувствовала, как руки Малека мягко, но покровительственно легли на её плечи. Её пальцы под бинтами судорожно сжались. Она слушала Марка, и внутри неё росла чудовищная, извращенная реальность: Марк описывал её собственные чувства, её собственную скрытую неприязнь, но выворачивал её наизнанку, забирая вину себе.       — Я подумал: если я избавлюсь от Мэри, Джул вернется ко мне. Я хотел убить её. Или… или просто напугать. Я пошел на кухню. Там на разделочной доске лежал нож. Я взял его.       Марк закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.       — Продолжайте, — нажал Миллер. — Что произошло, когда вы взяли нож?       — Я вернулся в комнату, и в этот момент Мэри проснулась. Она поднялась с дивана, шатаясь, и наткнулась на меня. Она увидела у меня в руке нож. Она испугалась, закричала… я испугался сам. Мой план рухнул. Я разозлился и бросился на неё. Хотел заткнуть ей рот. Мы начали бороться. Она хваталась за лезвие руками… прямо голыми руками хваталась, пыталась вырвать его у меня!       Мэри за стеклом прерывисто вздохнула. Мозг, измученный страхом, выдал яркую, ослепительную вспышку: темнота, блеск стали, острая боль в ладонях и крик. Но чья рука держала нож в этой вспышке? Теперь, под аккомпанемент рыданий Марка, её собственная память послушно переписывалась. Мозг цеплялся за его слова как за спасительный круг.       Она защищалась.       Она была жертвой.              — Потом проснулась Джул, — Марк заговорил быстрее, захлебываясь собственными словами. — И начался хаос. Джул подскочила к нам, начала нас разнимать. Она хватала Мэри за плечи, пыталась оттащить её от меня. Мы все орали друг на друга. Я кричал Джул, что это всё из-за неё, из-за этой пизды Мэри! Слово за слово… я полностью потерял контроль. Злость просто ослепила меня. Я замахнулся, чтобы ударить Мэри, но Джулия толкнула её, подставилась сама… и первый удар пришелся ей в шею.       В допросной повисла мертвая тишина. Даже Миллер перестал постукивать пальцами по колену.       — Кровь… её было так много, — Марк уставился на свои ладони, словно видел на них свежие багровые пятна. — Джул упала. Но меня уже было не остановить. Я бил и бил… пока она не затихла. Мэри в это время… у неё начался какой-то припадок, она задыхалась, а потом просто отключилась.       Марк поднял голову, его глаза были дикими.       — Когда я пришел в себя, всё уже было кончено. Я понял, что натворил. Я взял тряпку, тщательно вытер свои следы с рукоятки ножа. Потом подошел к лежащей без сознания Мэри. Её руки были в крови. Я силой вложил нож в её правую ладонь, сжал её пальцы, чтобы остались её отпечатки.       — А медальон? — резко спросил Миллер. — Под кроватью был найден медный медальон.       — Это был мой подарок, — глухо ответил Марк. — За день до этого, в четверг, когда мы еще не поссорились, я подарил ей его. Это были парные медальоны. Один у неё, второй - у меня. Вот, смотрите…       Марк дернул ворот толстовки. На его шее, на прочной плетёной цепочке, висел точно такой же медный диск с грубой гравировкой.       Миллер и Оливия переглянулись. Наличие парного медальона у подозреваемого практически закрывало вопрос о подлинности его признания.       — Как вы покинули квартиру? — спросила прокурор Дженкинс, делая финальную пометку.       — Я обыскал сумку Мэри, которая стояла на тумбочке у входа, — Марк уронил голову на грудь. — Нашел её ключи. Вышел, закрыл дверь снаружи на верхний замок, чтобы никто не смог войти сразу и у Мэри не было шанса сбежать, если она очнется раньше времени. Ключи я выбросил в канализацию на соседней улице. Я думал, полиция придет, найдет её с ножом в руках, закрытую изнутри, и всё будет очевидно. Но… я не смог с этим жить. Джул приходит ко мне во снах. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её.       Марк разрыдался в голос, содрогаясь всем телом. Наручники бились о стол, создавая хаотичный, жалкий аккомпанемент его разрушению.       Миллер медленно выключил диктофон и поднялся. На его лице читалась смесь глубокого отвращения и усталости.       — Конец записи. Подозреваемый Марк Лерой, вы переводитесь в камеру предварительного заключения до предъявления официального обвинения.       Мэри медленно отстранилась от стекла. Оливия Дженкинс вышла из допросной первой. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим щелчком, который эхом разнесся по узкому коридору. Прокурор выглядела собранной, но в её движениях появилась едва заметная растерянность - дело, которое казалось очевидным, только что совершило мертвую петлю. Следом вышел Дэйв Миллер. Он не смотрел на Мэри. В его руках была папка с делом, которую он сжимал так крепко, словно она могла раствориться. Он подошел к металлическому столу дежурного, швырнул туда документы и тяжело вздохнул.       — Не хочется этого признавать, но вы были правы, профессор. Если бы мы закрыли её, сегодня у нас был бы публичный скандал и развал дела в суде.       Малек даже не шелохнулся. Он продолжал держать Мэри за плечи, его пальцы прочно фиксировали её тело, не позволяя ей соскользнуть в спасительное беспамятство.       — Я никогда не сомневался в вашей способности признавать очевидное, мистер Миллер, — мягко ответил Синнер. — Теперь, когда истинный виновник добровольно отдал себя в руки правосудия, я полагаю, моя пациентка больше не является подозреваемой?       Прокурор Дженкинс подошла ближе, открывая свою кожаную папку. Её голос вернул себе официальный, сухой тон:       — На основании устного и письменного признания Марка Лероя, а также предъявления им вещественных доказательств, не разглашавшихся следствием, все подозрения с мисс Мэри Грейст снимаются. Юридически её статус изменен. Отныне она проходит по делу как ключевой свидетель обвинения.       Она протянула Миллеру бланк.       — Дэйв, подпиши постановление об освобождении и переквалификации. Мисс Грейст, вам нужно поставить подпись здесь и здесь.       Мэри смотрела на протянутую ручку так, словно это был ещё один нож. Её забинтованные ладони дрожали. Малек аккуратно взял ручку из рук прокурора и вложил её в пальцы Мэри, мягко сжав её руку сверху, помогая вывести неровные буквы. Каждое движение причиняло тупую боль в порезанных ладонях. Каждая буква казалась отказом от чего-то важного. От собственной памяти.       — Вот и всё, — тихо произнес Малек, забирая ручку. — Формальности улажены. Теперь мы можем покинуть это гостеприимное заведение.       — Мисс Грейст, — Миллер всё же заставил себя посмотреть на неё. В его глазах было что-то похожее на злое недоумение. — Вам придется вернуться сюда для официального оформления свидетельских показаний, как только врачи сочтут это возможным. Не покидайте пределы клиники «Ройгэмптон».       Мэри кивнула. Она не могла говорить. В её голове крутилась только одна мысль: «Что, чёрт возьми, только что произошло?»       Коридоры полицейского участка казались Мэри бесконечным лабиринтом из кафеля, криков задержанных, телефонных звонков и шарканья ног. Малек вел её уверенно, прорубая им маленькое русло сквозь этот человеческий хаос. Его рука на её талии была горячей, почти обжигающей сквозь тонкую ткань кардигана.       Они вышли на улицу. После душного здания участка лондонский воздух показался Мэри ледяным комком, который застрял в легких. Малек открыл перед ней дверцу автомобиля. Салон встретил её ароматом дорогой кожи, чистоты и абсолютной, герметичной тишины. Профессор обошел машину, сел за руль и плавно завел двигатель. Автомобиль мягко тронулся с места, растворяясь в сером мареве лондонских улиц.       Мэри сидела неподвижно, уставившись на свои колени. Бинты на её руках слегка промокли от сырости, и сквозь марлю снова начали проступать крошечные розовые пятна. Шок, который до этого замораживал её чувства, начал медленно отпускать, уступая место лихорадочной, злой ясности.       «Я помню, как наносила удары».       Этот голос внутри неё не умолкал. Он был громче, чем плач Марка Лероя. Он был отчетливее, чем металлический скрежет динамиков в допросной.       — Малек? – она резко перешла на «ты».       — Да, Мария? — Синнер не удивился и не повернул головы.       — Что это было?       — Торжество правосудия, полагаю. Полиция получила убийцу, а ты получила возможность продолжить реабилитацию в спокойной обстановке.       Мэри медленно повернула к нему голову.       — Прекрати, — её голос окреп. — Прекрати говорить со мной как с идиоткой. Что это было там, в участке?       Малек едва заметно улыбнулся, глядя на дорогу перед собой.       — Муки совести.       — Хватит! — выкрикнула Мэри, и её голос сорвался на плач. — Вчера вечером в твоём кабинете я видела другое! Ты сам вывел меня на это! Ты заставил меня вспомнить, как я… как я держала этот нож! Как сталь входила в неё! Как я хотела, чтобы она замолчала! Я чувствовала это, Малек! Своими собственными руками! Каждую секунду этого кошмара!       Синнер плавно перестроился в другой ряд, объезжая двухэтажный автобус. Его спокойствие начинало казаться Мэри зловещим, нечеловеческим.       — Мария, мы же обсуждали это по дороге в участок, — его голос оставался мягким, усыпляющим, как транквилизатор. — Феномен ложной памяти. В состоянии крайнего стресса, под воздействием чувства вины из-за того, что ты не смогла спасти подругу, твой разум взял на себя роль палача. Это классическая аутоагрессия. Ты так сильно корила себя за то, что отключилась, пока Джулию убивали, что твой мозг переписал сюжет. Он сделал тебя убийцей, чтобы дать логическое объяснение твоему выживанию. То, что ты видела под гипнозом, — это метафора твоей боли, а не хроника преступления.       Мэри смотрела на него, и серые капли дождя на боковом стекле двоились в её глазах. Логика Малека была безупречной. Она была такой красивой, такой спасительной. Любая другая на её месте ухватилась бы за эти слова, как за божественное откровение, разрыдалась бы от облегчения и уткнулась в его плечо.       Но Мэри не могла.       Внутри её памяти, глубоко под слоем профессиональных терминов Синнера, жил один маленький, упрямый факт. Чувство веса. Тяжесть рукоятки ножа в руке. То, как металл скользит в ладони от крови. Это не было «метафорой боли». Это была чистая, осязаемая физиология. И Марк…       «Марк не выглядел как человек, которого мучает совесть. Он выглядел как человек, которому было страшно».       Мэри зажмурилась, восстанавливая в памяти образ парня за стеклом. Его губы дрожали, и он беспрестанно перебирал пальцами, словно чего-то боялся. Или кого-то. Холодный ужас, отличный от страха тюрьмы, медленно пополз по её позвоночнику.       — Ты уезжал вчера ночью, — тихо, почти беззвучно произнесла она.       Малек не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул.       — Эбби сказала, что ты поехал в город, — продолжала Мэри, чувствуя, как внутри неё закипает безумная, отчаянная смелость. — Ты поехал сразу после нашей сессии. Сразу после того, как я рассказала тебе всё. После того, как я призналась.       — У меня были дела в Лондоне, Мария. Моя жизнь не ограничивается стенами «Ройгэмптона».       — Ты ездил к Марку, — это не был вопрос. Это было утверждение, которое разорвало тишину салона, как выстрел.       Автомобиль резко затормозил на светофоре. Мэри по инерции бросило вперед, ремень больно врезался в грудь. Малек медленно повернул к ней голову.       — Мария, — произнес он, и в его голосе больше не было бархата. — Ты переступаешь черту. Твоя паранойя начинает принимать опасные формы. Я настоятельно рекомендую тебе замолчать и позволить мне выполнять мою работу. Ты перенесла тяжелейший стресс, и то, что ты сейчас говоришь, — это бред воспаленного разума.       — Бред?! — Мэри сорвалась на крик. Она дернула ремень безопасности, пытаясь освободиться, но он не поддавался.              — Успокойся, — Малек протянул руку, чтобы коснуться её предплечья, но Мэри с яростным шипением отпрянула, вжавшись в пассажирскую дверь.       — Не трогай меня! — её лицо исказилось от слез и гнева. — Что ты с ним сделал? Как ты заставил его прийти с повинной? Что ты ему сказал?! Потому что я точно знаю, что в тот вечер его с нами не было!       Машина плавно тронулась с места, когда загорелся зеленый свет. Малек продолжал вести автомобиль с пугающей, механической точностью, словно внутри него работал идеальный хронометр, равнодушный к человеческим истерикам.       — Твоя неблагодарность была бы поразительной, Мария, если бы я не был психиатром с многолетним стажем, — его голос звучал тихо, но весомо. — Я спас тебя от пожизненного заключения. А ты обвиняешь меня в чём-то?       — Я хочу знать правду! — Мэри ударила забинтованным кулаком по приборной панели. Боль обожгла руку, но она проигнорировала её. — Я не хочу жить в этой лжи! Если я убила Джул, я должна быть там, в камере – вместо Марка! Что тебе от меня нужно?! Зачем ты это сделал?!       Малек резко свернул с шоссе на узкую, пустынную аллею. Он нажал на тормоз, и автомобиль остановился у обочины, под раскидистым старым дубом. Синнер заглушил двигатель, а затем медленно повернулся к Мэри всем телом. В его позе не было агрессии, но от него исходила такая подавляющая сила, что Мэри невольно сжалась, глубже вжимаясь в кожаное сиденье.       — Ты хочешь правду, Мария? — спросил он, и его глаза опасно сузились. — Ты действительно думаешь, что готова к ней? Правда заключается в том, что ты - маленькая, сломанная девочка, которая всю жизнь бежала от собственной тени. Ты ревновала подругу так сильно, что твой внутренний монстр проснулся и сожрал её. Это твоя правда. Тебе стало от неё легче?       — Но Марк…       — Марк Лерой - ничтожество, — отрезал Малек, и в его голосе впервые проскользнуло искреннее презрение. — Человек, который лгал женщине, которую якобы любил. Человек, который трусливо сбежал, оставив Джулию страдать. Он виновен, Мария. Виновен в её падении. И то, что он сейчас сидит в камере, - это высшая форма справедливости, до которой неповоротливый закон никогда бы не додумался сам.       Мэри замерла. Эти слова были косвенным, тонким, но абсолютно четким признанием. Он сделал это. Он нашел Марка. Он переписал его разум, как переписывал её собственный.       — Ты монстр… — прошептала она, глядя на мужчину с первобытным ужасом. — Ты… Ты играешь с людьми, как с куклами. Ты заставил его взять на себя убийство…       Малек наклонился к ней. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. Мэри чувствовала его холодное дыхание.       — Я создаю порядок из того хаоса, который вы, люди, оставляете после себя, — отчеканил он. — Я дал тебе шанс на новую жизнь. Шанс остаться чистой. Но для этого ты должна довериться мне полностью. Без вопросов. Без этой деструктивной паранойи. Твоё лечение ещё не закончено, Мария. Сегодняшний срыв доказывает, что мы едва поцарапали поверхность твоей травмы. Мы вернемся в кабинет. Мы продолжим сессии. И мы сотрем эти опасные, глупые иллюзии из твоей головы раз и навсегда.       — Нет… — Мэри замотала головой, слезы брызнули из её глаз. — Нет, я больше не сяду в то кресло. Ты не прикоснешься ко мне. Я всё расскажу Миллеру. Я приду в участок и всё расскажу.       Малек не дал ей договорить. Его рука взлетела вверх и жестко, болезненно перехватила её подбородок, фиксируя её лицо. Его пальцы надавили на скулы, заставляя её смотреть прямо в его расширенные, гипнотические зрачки.       — Ты ничего и никому расскажешь, — его голос опустился до вибрирующего шепота. — Все факты на стороне Марка. А ты… ты вернешься в «Ройгэмптон». Выпьешь чай, который приготовит Эбби и ляжешь спать. А завтра… завтра ты проснёшься и поймёшь, что Марк Лерой - убийца твоей лучшей подруги. Это единственная истина, которая у тебя останется. Единственная истина, которую я позволю тебе иметь. Если ты посмеешь открыть свой рот в участке, я лично подпишу бумаги о твоем переводе в Бродмур. И поверь мне, Мария, там ты забудешь не только имя Джулии, ты забудешь, как дышать.       В его глазах вспыхнуло что-то нечеловеческое – тёмное и бездонное.       Мэри смотрела на него несколько секунд, дрожа всем телом. А потом сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она резко наклонила голову и впилась зубами в его руку, сжимавшую её подбородок. Кожа лопнула. Кровь - густая, почти чёрная - хлынула ей в рот.       — Сука! — прорычал Малек, отдёргивая руку.       Мэри рванула ремень безопасности, толкнула дверь плечом и буквально выпала из машины на мокрую обочину. Дождь хлестал по лицу. Она вскочила и бросилась в лес - туда, где между старых дубов стояла чёрная тьма.       — Мария! — голос Малека прогремел позади, искажённый, многоголосый. — Не смей убегать от меня!