«Le Souvenir: Вкус искупления»

Сеул встретил Джина холодным, пронизывающим ветром, хотя календарь настойчиво твердил, что весна уже в самом разгаре. Выходя из терминала аэропорта Инчхон, Сокджин сильнее запахнул кашемировое пальто песочного цвета. Ему было двадцать семь, он был на пике своей мужской красоты и успеха, но сейчас, ступая по родной земле, он чувствовал себя маленьким мальчиком, который забрел в темный лес. Он скрыл глаза за широкими темными очками. Не потому, что боялся папарацци — хотя в Париже его лицо часто мелькало в светской хронике, — а потому, что его взгляд выдавал его с головой. В нем не было блеска победы. Только глухая, тягучая тревога. Ким Намджуну было двадцать шесть. Его рабочий кабинет на тридцатом этаже представлял собой торжество минимализма: бетон, стекло и металл. На огромном дубовом столе не было ни одной лишней детали, кроме маленькой фигурки Koya, которую он хранил еще со времен университета. Намджун смотрел на панораму города. Он спроектировал половину этих зданий, но ни в одном из них не чувствовал себя дома. Его жизнь превратилась в бесконечный цикл чертежей и совещаний. Он стал «мозгом» индустрии, человеком, который знает ответы на все вопросы, кроме одного: *почему их дружба рассыпалась так легко?* В тот вечер, пять лет назад, именно он, как лидер их компании, пытался всех удержать. Но как удержать тех, кто разлетается в разные стороны, словно осколки гранаты? Намджун помнил, как Джин стоял под дождем, его плечи мелко дрожали, а в глазах было столько разочарования, что Намджун не смог подойти. Он просто смотрел, как самый старший из них уходит в темноту. Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Тэхёна: «Ты слышал новости? В Каннаме открывается новый ресторан. Говорят, шеф из Франции. Инвесторы на ушах». Намджун нахмурился. Рестораны его не интересовали. Его интересовала пустота внутри. В школе хореографии «Hope World» музыка не умолкала даже ночью. Чон Хосоку было двадцать шесть, и он был воплощением энергии. Его ученики обожали его за вечную улыбку и невероятную самоотдачу. Но Чимин, которому исполнилось двадцать пять, знал правду. — Хён, ты опять забыл поесть, — Чимин вошел в репетиционный зал, бросая на пол сумку. Чимин изменился больше всех. Из мягкого, пухленького парня он превратился в атлета с резкими чертами лица и холодным взглядом на сцене. Его танцы стали агрессивными, полными надрыва. Он больше не танцевал о любви. Он танцевал о потере. — Я в порядке, Чимини, — Хосок вытер пот со лба. Его улыбка была на месте — идеальная, натренированная. — Просто готовлю новую постановку. Нужно что-то... мощное. — Ты ставишь «Прощание» уже третий месяц, — отрезал Чимин. — Мы все застряли в том дне, Хоби. Все шестеро. Хосок замер, его отражение в огромном зеркале выглядело усталым. — Семь, Чимин. Нас было семь. Имя Сокджина не было произнесено вслух, но оно повисло в воздухе тяжелым туманом. Чимин отвернулся к окну. Ему не хватало мягкого смеха Джина и его нелепых шуток, которые раньше разряжали любую обстановку. Без Джина они стали просто коллегами по прошлому. Чон Чонгуку было двадцать четыре. Самый младший, «золотой макнэ», который когда-то умел всё, теперь умел только одно — переносить свою боль на холст. Его мастерская находилась в полуподвальном помещении с огромными окнами, выходящими на глухую стену. Он не хотел видеть мир. Он хотел, чтобы мир видел его изнанку. В его мастерской пахло растворителем, старым кофе и сигаретами, хотя он курил редко — только когда паника подступала к горлу. Чонгук сидел на полу перед той самой закрытой картиной. Пять лет он не решался снять ткань. В тот день в университете именно он сказал Джину те слова. Те злые, несправедливые слова, рожденные юношеским максимализмом и ревностью. Он обвинил Джина в том, чего тот не совершал. И Джин не стал оправдываться. Он просто уехал. — Глупец, — прошептал Чонгук, глядя на свои испачканные синей краской ладони. — Какой же я был глупец. Его телефон разрывался от звонков менеджера. Сегодня открытие выставки «Тени прошлого», а главный художник сидит в пыли и не может заставить себя встать. Чонгук чувствовал, как грудную клетку сдавливает невидимый обруч. Паническая атака была близко. Он знал эти симптомы: нехватка кислорода, мелкая дрожь в коленях, звон в ушах. Он закрыл глаза и попытался вспомнить голос Джина: «Чонгук-и, не хмурься, а то морщинки будут». Но голос звучал слишком тихо, заглушаемый шумом города за окном. Ресторан в Сеуле назывался «Le Souvenir» — «Воспоминание». Сокджин сам выбрал название, хотя оно было для него ядом. Подготовка к открытию шла полным ходом. Джин стоял на кухне, наблюдая за работой персонала. Его французский акцент в корейской речи звучал экзотично и дорого. Он был строг, безупречен и невероятно одинок. — Шеф, продукты из Прованса доставлены, — доложил помощник. — Проверьте спаржу. Если она хоть немного вялая — отправляйте назад, — голос Джина был холодным, как лед. Когда персонал ушел на перерыв, Джин остался один в сияющей чистотой кухне. Он подошел к раковине и открыл кран. Холодная вода коснулась кожи, и вдруг... стены кухни начали сжиматься. Это началось. Вдох. Выдох. Вдох... Но воздуха не было. Перед глазами поплыли черные пятна. Он снова видел ту аудиторию в университете. Крики Юнги, холодный взгляд Намджуна и слезы в глазах Чонгука. «Ты нам больше не брат, Сокджин!» — голос Чонгука эхом отражался от кафельных стен. Джин судорожно вцепился в край металлической столешницы. Его вырвало желчью. Он опустился на колени, обхватив себя руками. Тело содрогалось в рыданиях, которые он подавлял пять лет. Здесь, в Сеуле, его маска начала трескаться. Каждый угол этого города напоминал ему о том, что он потерял. — Простите... — шептал он в пустоту. — Пожалуйста, простите меня... Он не знал, за что просит прощения. За то, что уехал? Или за то, что выжил в этой эмоциональной катастрофе? Через полчаса он поднялся. Умылся ледяной водой. Поправил поварской китель. В зеркале снова отразился Ким Сокджин — успешный владелец ресторана. — Завтра открытие, — сказал он своему отражению. — Ты справишься. Ты просто покормишь их и снова исчезнешь. Мин Юнги 27 лет он сидел в своем черном «Мерседесе» перед зданием, где завтра должно было состояться открытие «Le Souvenir». Он не знал, почему приехал сюда. Какое-то седьмое чувство, интуиция продюсера, которая никогда его не подводила, шептала ему, что за этими стеклянными дверями скрывается что-то важное. Юнги достал из бардачка старую фотографию. Семь парней на фоне университетского фонтана. Они смеются. Джин держит Чонгука за плечи. Намджун что-то объясняет Тэхёну. — Мы все стали успешными, — горько усмехнулся Юнги. — Мы все на вершине. Но почему здесь так холодно, Джин-хён? Он завел мотор и уехал, не заметив, как в окне второго этажа ресторана на мгновение мелькнул знакомый силуэт в белом поварском колпаке. Судьба уже расставила фигуры на доске. Завтрашний вечер должен был стать триумфом Ким Сокджина. Но он станет началом их общего кошмара — и, возможно, их единственного шанса на искупление. Сеул замер в ожидании. Семь сердец, бьющихся в разном ритме, готовились к столкновению, которое либо залечит их раны, либо окончательно превратит их жизни в руины. Чонгук же в своей мастерской наконец подошел к картине под черной тканью. Он схватился за край полотна. Его пальцы дрожали. Одним резким движением он сбросил ткань. С холста на него смотрел Джин. Но это не был тот Джин из прошлого. На картине, написанной Чонгуком по памяти и интуиции, у Джина были крылья, состоящие из разбитых бутылок и цветов. И глаза... глаза на картине плакали настоящей краской. — Я найду тебя, — прошептал Чонгук, глядя в нарисованные глаза. — Даже если ты меня возненавидишь. В этот момент в ресторане «Le Souvenir» разбился бокал. Джин посмотрел на осколки и почувствовал, как по спине пробежал холод. Охота за прошлым началась.