«Le Souvenir: Вкус искупления»

Квартира, которая еще час назад казалась стерильным склепом, наполнилась тяжелым, давящим шумом. Чонгук не выпускал Сокджина из рук, даже когда Тэхён помог перенести его с холодного балкона на кровать. Тело старшего было пугающе легким, словно он состоял не из плоти, а из сухих листьев и несбывшихся надежд. Через пятнадцать минут дверь квартиры распахнулась так, будто её вынесли тараном. Первым ворвался Намджун, за ним — задыхающийся Чимин и Юнги, чье лицо было белее мела. Хосок замыкал шествие, сжимая в руках какую-то аптечку, которую он схватил в танцевальной студии, не соображая, что делает. Они замерли на пороге спальни. Зрелище было душераздирающим. Чонгук сидел на краю кровати, прижимая к своей груди голову беспамятного Джина. Тэхён стоял у окна, его плечи содрогались от беззвучного плача. В воздухе стоял резкий запах антисептика и застарелого одиночества. — Отойди, Чонгук, — голос Намджуна дрогнул, но он заставил себя подойти ближе. — Врач будет через пять минут. Я вызвал частную реанимацию. — Нет, — прорычал Чонгук, и в его глазах вспыхнул тот самый дикий огонек, который они видели пять лет назад. — Я его никуда не отдам. Он чуть не замерз там, пока мы строили из себя обиженных детей! — Чонгук, посмотри на него! — Юнги подошел и силой разжал пальцы макнэ, вцепившиеся в кофту Джина. — Он горит. Ему нужна помощь, которую ты не можешь дать своими объятиями. Пока врачи колдовали в спальне, устанавливая мониторы и меняя капельницы, пятеро парней собрались в огромной гостиной. Они сидели на дизайнерских диванах, которые выглядели слишком дорогими и слишком неудобными. — Пневмония, — глухо произнес Намджун, изучив карту, которую оставил французский врач Джина. — Сильное истощение. И... — он запнулся, перелистывая страницу. — Здесь пометки о тяжелом тревожном расстройстве и панических атаках. В анамнезе указано, что это началось пять лет назад. Сразу после переезда в Париж. Чимин закрыл лицо руками. — Мы думали, он там развлекается. Ест круассаны, гуляет у Эйфелевой башни, живет свою лучшую жизнь... А он умирал. — Он не просто умирал, Чимин-и, — Юнги встал и начал мерить комнату шагами. — Он прятался от нас так, будто мы — его личные демоны. Вы видели его лицо, когда он очнулся на секунду? Он ждал, что Чонгук его ударит. Он ждал ненависти. Тэхён, который до этого молчал, вдруг поднял голову. В его руках был блокнот, который он подобрал на тумбочке Джина. — Посмотрите на это. Он открыл страницу. Там не было рецептов или бизнес-планов. Весь блокнот был исписан их именами. Сотни раз. "Намджун. Юнги. Хосок. Чимин. Тэхён. Чонгук." А рядом — даты. Даты их дней рождения, даты их университетских экзаменов, даты, когда они впервые попробовали ту или иную еду. — Он жил нами все эти пять лет, — прошептал Тэхён. — Пока мы пытались его забыть, он коллекционировал каждое наше достижение. Здесь вырезки из журналов о твоей архитектуре, Джун-хён. Здесь статьи о твоих выставках, Чонгук. Чонгук выхватил блокнот. Его сердце, казалось, сейчас взорвется. Он нашел страницу, датированную прошлым месяцем. На ней дрожащим почерком Джина было написано: «Куки вырос. Его картины стали темнее, чем раньше. Это из-за меня. Я забрал у него свет. Прости меня, мой маленький художник». В спальне раздался крик. Парни разом вскочили и бросились туда. Сокджин метался по подушкам. Его глаза были широко открыты, но он никого не видел. Лихорадка перешла в стадию галлюцинаций. — Нет! Пожалуйста! — кричал он, отбиваясь от невидимых рук. — Не говорите им! Я подпишу... я всё признаю... только не трогайте Чонгука! У него талант... у него будущее... я — никто, я просто красивое лицо... убейте меня, но дайте ему рисовать! Чонгук замер, его лицо исказилось от невыносимой боли. — О чем он говорит? — прошептал он. — Какое признание? Что он подписал? Джин продолжал кричать, захлебываясь кашлем. — Юнги-я... не смотри на меня так... мне больно... Джун-и, ты же лидер, ты должен понять... я не мог иначе... простите... простите... Врач ввел успокоительное, и через пару минут Джин обмяк. Его дыхание стало тяжелым и хриплым, но он перестал метаться. — Его сознание застряло в моменте сильнейшей травмы, — пояснил врач, вытирая пот со лба. — Господин Ким пережил что-то, что полностью разрушило его психику. Его тело сейчас борется с инфекцией, но его разум... он борется с прошлым. Ему нужен покой и те, кому он доверяет. Хотя, судя по его словам, он боится вас больше всего на свете. Они не ушли. Намджун распорядился, чтобы в квартиру привезли продукты и вещи. Они оккупировали гостиную Сокджина, превратив её в зал ожидания. К середине ночи, когда буря за окном утихла, а Джин погрузился в тяжелый, медикаментозный сон, Намджун заговорил. — Нам нужно узнать, что случилось тогда в университете. На самом деле. — Мы же знаем, — буркнул Юнги, хотя в его голосе не было прежней уверенности. — Он подставил студента, чтобы помочь Чонгуку, и всё вскрылось. — А что, если нет? — Чимин посмотрел на них своими опухшими от слез глазами. — Что, если та версия, которую нам скормили, была удобна всем, кроме Джина? Вы помните того парня, сына спонсора? Он сейчас владеет крупнейшей сетью отелей. А Чонгук получил грант. Чонгук сидел на полу у двери в спальню Джина. — Я никогда не проверял документы, — тихо сказал он. — Я был так зол, что хён «купил» мне победу, что я просто швырнул грант ему в лицо. Я даже не читал условия. — Я проверю, — Намджун открыл ноутбук. — У меня есть доступ к архивам университета Кёнхи через министерство строительства. Если там была подтасовка, я её найду. Два дня они дежурили у его постели по очереди. Джин почти не приходил в сознание. Его организм, измученный годами панических атак и самобичевания, решил, что болезнь — это лучший способ сбежать от реальности. На третий день температура начала спадать. Первым это заметил Чонгук. Он спал на стуле возле кровати, держа Джина за руку. Пальцы старшего вдруг слабо шевельнулись. Чонгук мгновенно проснулся. — Хён? Джин-хён? Джин медленно открыл глаза. На этот раз взгляд был чистым, хотя и бесконечно усталым. Он долго смотрел на потолок, затем медленно перевел взгляд на Чонгука. Он не закричал. Он не попытался убежать. Он просто смотрел. — Это сон? — его голос был едва слышным шелестом. — Нет, хён. Это не сон. Мы здесь. Все мы. Джин закрыл глаза, и из-под ресниц выкатились две крупные слезы. — Уходите... — прошептал он. — Вы не должны видеть меня таким. Я не хочу, чтобы вы помнили меня слабым. — Слишком поздно, — в комнату вошел Юнги. Он нес поднос с легким бульоном. — Мы видели тебя в морозилке, мы видели тебя в лихорадке, мы видели твои записи. Мы видели всё, Джин. И мы никуда не уйдем. Джин попытался приподняться, но силы тут же оставили его. Он бессильно откинулся на подушки. — Вы меня ненавидите... — это было утверждение, а не вопрос. — Мы ненавидим себя за то, что были слепыми идиотами, — раздался голос Намджуна от двери. Он вошел в комнату, держа в руках стопку распечаток. — Джин-хён... почему ты не сказал, что это ректор заставил тебя? Джин вздрогнул. Его лицо застыло в маске ужаса. — Откуда ты... — Я нашел протоколы закрытого заседания комитета по этике, — Намджун сел на край кровати. Остальные парни тоже зашли в комнату, окружая его. — Тот парень, сын спонсора, действительно украл работы Чонгука. Но его отец пригрозил закрыть факультет искусств, если его сына исключат. Ректору нужен был козел отпущения. И он выбрал тебя, потому что знал — ты сделаешь всё, чтобы защитить младших. Намджун положил руку на одеяло, накрывающее ноги Джина. — Ты подписал признание в плагиате в обмен на то, что Чонгуку оставят грант и не испортят личное дело. Ты пожертвовал своей карьерой актера, своей репутацией и нами... чтобы этот мелкий засранец мог рисовать. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы и как прерывисто дышит Чонгук. Чонгук медленно опустился на колени перед кроватью. Он взял руку Джина и прижал её к своим губам. Его плечи начали содрогаться. — Хён... — прохрипел он, захлебываясь слезами. — Почему ты не сказал? Почему ты позволил мне сказать те слова? Я ненавидел тебя пять лет... а ты... ты спас меня. Джин смотрел на макушку Чонгука. Его рука, бледная и худая, нежно коснулась волос макнэ. — Потому что если бы вы знали, вы бы не приняли эту жертву. Вы бы начали бороться, и вас бы уничтожили. Ректор был слишком силен. А я... я просто хотел, чтобы вы были счастливы. Даже без меня. — Ты дурак, Ким Сокджин, — Юнги отвернулся к окну, вытирая глаза рукавом. — Величайший дурак в истории кулинарии. Джин пошел на поправку, но его психика была подорвана гораздо сильнее, чем легкие. Панические атаки возвращались каждый раз, когда кто-то из парней слишком громко закрывал дверь или когда в новостях упоминали университет. Он по-прежнему боялся оставаться с ними наедине. Ему казалось, что это хрупкое перемирие вот-вот закончится, и они снова уйдут. Однажды вечером, когда Джин уже мог сидеть в кресле, Чонгук принес в его спальню мольберт. — Что ты делаешь? — спросил Джин. — Я собираюсь нарисовать твой портрет, — Чонгук начал набрасывать линии. — Но на этот раз у тебя не будет крыльев из осколков. На этот раз я нарисую тебя таким, какой ты есть. — Каким? — Джин грустно улыбнулся. — Сломанным? Больным? Чонгук поднял на него взгляд — тот самый взгляд, полный обожания, который был у него в восемнадцать лет. — Сильным. Самым сильным человеком, которого я знаю. Человеком, который прошел через ад ради любви и не разучился улыбаться, пусть даже эта улыбка и прячет боль. Джин посмотрел на свои руки. Они всё еще дрожали. Но когда Чимин вошел в комнату с чашкой чая, а Тэхён уселся у его ног, рассказывая о новой коллекции, Сокджин впервые за пять лет почувствовал, что он может сделать вдох. Полный вдох. Без боли в груди. Их путь к исцелению только начинался. Впереди были долгие разговоры, признания, слезы и борьба с тенью того самого ректора, который всё еще был у власти. Но теперь они были не шестью осколками. Они снова были семьей. И в центре этой семьи, окутанный заботой и любовью, которые он заслужил в стократном размере, медленно возвращался к жизни Ким Сокджин.