«Le Souvenir: Вкус искупления»

Прошло три месяца с того дня, как правда обрушилась на Сеул, смывая грязь с имени Ким Сокджина. Пыль улеглась, ректор Пак скрылся от правосудия где-то за границей, а Чхве Канхо стал персоной нон грата. Но если репутацию можно было восстановить одним громким заявлением, то израненные души требовали гораздо более тонкой работы. В их отношениях наступила странная, звенящая пауза. Все семеро снова были вместе, но между Джином и Чонгуком выросла невидимая стена, сотканная из невысказанных слов и запоздалых признаний. Ночь в Сеуле была душной. Джин не мог спать — старая привычка прислушиваться к собственной тревоге всё еще не отпускала его. Он вышел из своей комнаты, накинув на плечи шелковый халат, и пошел на свет, пробивающийся из-под двери мастерской Чонгука. Он осторожно толкнул дверь. Чонгук сидел на полу, спиной к двери. Вокруг него были разбросаны эскизы, но он не рисовал. Он просто смотрел на чистый холст, сжимая в руке карандаш так сильно, что тот в любой момент мог переломиться. — Снова не спишь? — тихо спросил Джин. Чонгук вздрогнул, плечи его напряглись, но он не обернулся. — Не могу, хён. Когда я закрываю глаза, я вижу тебя в той морозильной камере. Я вижу твои губы, синие от холода, и понимаю, что это я довел тебя до того состояния. Пять лет назад и три месяца назад. Это всегда был я. Джин прошел в комнату и опустился на пол рядом с ним. Между ними было всего несколько сантиметров, но Сокджин чувствовал жар, исходящий от тела Чонгука. — Мы договорились не винить себя, Куки. — «Договорились» не значит «сделали», — Чонгук наконец повернул голову. Его глаза были покрасневшими, в них плескалось такое отчаяние, которое нельзя было заглушить простым извинением. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовал все эти годы? Я ненавидел тебя, потому что любил больше жизни. И эта ненависть была моим единственным способом не сойти с ума от тоски по тебе. Джин замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то рваном, болезненном ритме. — Чонгук... — Нет, дай мне сказать, — макнэ перехватил его руку. Его пальцы, испачканные графитом, сжали тонкое запястье Джина. — В университете я был глупым ребенком. Я злился, что ты «купил» мой успех, потому что хотел быть достойным тебя. Я хотел, чтобы ты гордился мной, чтобы ты смотрел на меня как на равного, а не как на младшего братишку, которому нужно вытирать нос. А ты... ты сделал меня должником. И я сорвался. Я наговорил тех гадостей, чтобы сделать тебе так же больно, как было мне. Чонгук придвинулся ближе. Теперь Джин чувствовал его дыхание на своих губах. — А потом ты исчез. И мир стал серым. Я рисовал тебя в каждой картине, в каждом штрихе. Ты — мой единственный свет, Джин. И я чуть не погасил его своими руками. Джин смотрел в глаза Чонгука и видел в них свое отражение — человека, который слишком долго запрещал себе чувствовать что-то, кроме вины. Он вспомнил одинокие ночи в Париже, когда он стоял на балконе и представлял, что Чонгук сейчас делает, смеется ли он, нашел ли кого-то, кто любит его так же сильно. — Ты думаешь, я уехал только из-за ректора? — голос Джина дрогнул. — Да, он шантажировал меня. Но я испугался не только за твою карьеру, Куки. Я испугался того, что я к тебе чувствовал. В Корее, в нашей компании... я был старшим хёном. Я должен был быть примером. А я смотрел на тебя и хотел касаться тебя так, как брат не должен касаться брата. Джин горько усмехнулся, глядя на их сцепленные руки. — Когда ректор поставил условие, я воспринял это как наказание за свои «неправильные» чувства. Я думал: «Если я уеду, я спасу его будущее и избавлю его от себя». Я думал, что в Париже я забуду тебя. Но я только сильнее врос в тебя корнями. Чонгук издал низкий, придушенный звук, похожий на стон. Он резко потянул Джина на себя, сокращая последнее расстояние между ними. — Ты идиот, Ким Сокджин, — прошептал он прямо в его губы. — Мой прекрасный, жертвенный идиот. Их первый поцелуй не был похож на сказку. Он был соленым от слез и горьким от пятилетней разлуки. Это было столкновение двух изголодавшихся душ, которые наконец нашли путь домой. Чонгук целовал его отчаянно, собственнически, словно пытался запечатать в этом жесте все свои невысказанные «люблю» и «прости». Джин ответил с той же силой. Его руки запутались в волосах Чонгука, притягивая его ближе, желая раствориться в нем, исчезнуть, чтобы больше никогда не быть разделенными стенами, странами или ложью. Они не заметили, как за дверью мастерской стихли шаги. Намджун, который шел за водой, остановился у двери, услышав тихие всхлипы и шепот. Он прислонился к стене и закрыл глаза, облегченно выдыхая. — Наконец-то, — прошептал он сам себе и пошел обратно в комнату, оставив их двоих в их собственном, только что рожденном мире. В мастерской Чонгук медленно отстранился, упираясь своим лбом в лоб Джина. — Я больше не отпущу тебя, хён. Даже если ты снова решишь «спасти мир», ты будешь делать это вместе со мной. Я не хочу грантов, не хочу славы, если в конце дня я не могу вернуться к тебе. Джин улыбнулся — впервые за долгое время это была улыбка, которая достигла его глаз. — Я никуда не уйду. Мои панические атаки... они всё еще здесь, Чонгук. Я всё еще сломан. — Тогда мы будем собирать тебя по кусочкам, — Чонгук осторожно коснулся шрама на колене Джина (от того самого разбитого стакана). — У японцев есть искусство кинцуги. Они склеивают разбитую посуду золотом, делая трещины самой красивой частью изделия. Ты — мое кинцуги, Джин-и. Твои шрамы только делают тебя ценнее. Джин почувствовал, как тяжелый камень, который он носил в груди пять лет, наконец рассыпался в пыль. На следующее утро атмосфера в квартире изменилась. Это было едва заметно, но Чимин, Хосок и Юнги, будучи крайне проницательными, всё поняли сразу. Джин вышел на кухню готовить завтрак. Он был в одной из огромных футболок Чонгука, которая висела на нем, открывая ключицы. А сам Чонгук, вечно угрюмый и молчаливый в последнее время, теперь светился, как рождественская гирлянда. Он не отходил от Джина ни на шаг, постоянно касаясь то его плеча, то руки, будто проверяя — настоящий ли он. — Ого, кажется, в нашем доме поселилась любовь, — усмехнулся Тэхён, заходя на кухню и потягиваясь. Джин густо покраснел, усердно переворачивая панкейк. — Тэхён-а, ешь молча. — Ну уж нет, — Юнги сел за стол, подпирая голову рукой. — Мы пять лет наблюдали за вашими страданиями, теперь имеем право на комментарии. Чонгук-и, ты наконец-то признался, или нам нужно было ждать еще одну пневмонию? Чонгук подошел к Джину сзади и бесцеремонно обнял его за талию прямо на глазах у всех, утыкаясь носом в его шею. — Я признался. И теперь он официально мой. Попробуйте только его обидеть. — Мы его обидим? — Хосок возмущенно вскинул брови. — Это ты его доводил, макнэ! Мы — группа поддержки Джин-хёна. Все засмеялись. Впервые за годы этот смех был общим, чистым, без привкуса горечи. Вечером Чонгук пригласил Джина на прогулку к реке Хан. Они стояли на том самом месте, где когда-то, еще студентами, мечтали о будущем. Теперь это будущее наступило, но оно оказалось совсем не таким, как они представляли. Оно было лучше, потому что было выстраданным. Чонгук достал из кармана небольшой блокнот. — Я начал новый проект, хён. Он открыл страницу. Там был набросок: семеро парней, сидящих за длинным столом в «Le Souvenir». Но в центре был Джин, и он не просто улыбался — он сиял. Его рука лежала на плече Чонгука, а Чонгук смотрел на него так, будто Джин был его личным богом. — Я назову эту серию «Искупление», — сказал Чонгук. — Но главная картина будет только для нас. Он перевернул страницу. Там был набросок их вчерашнего поцелуя в мастерской. Линии были мягкими, полными нежности. — Ты запечатлел это... — прошептал Джин, касаясь пальцами бумаги. — Я хочу запечатлеть каждую секунду с тобой, — Чонгук повернул Джина к себе, заставляя его смотреть в глаза. — Джин, я знаю, что тебе всё еще бывает страшно. Я знаю, что Париж оставил на тебе глубокие следы. Но я обещаю тебе: я буду твоим воздухом, когда ты не сможешь дышать. Я буду твоим щитом, когда мир снова станет слишком громким. Только не закрывайся от меня больше. Джин обхватил лицо Чонгука ладонями. В свете огней Сеула его кожа казалась фарфоровой, а глаза светились нежностью. — Пять лет назад я думал, что любовь — это слабость, которая может нас погубить. Теперь я знаю, что это единственное, что помогло мне выжить в той морозильной камере. Я люблю тебя, Чон Чонгук. Больше, чем кухню, больше, чем тишину, больше, чем свою собственную жизнь. Чонгук накрыл его губы своими, закрепляя это признание. Ветер с реки Хан обдувал их, но им больше не было холодно. Через неделю в галерее Чонгука открылась новая выставка. Но на этот раз там не было «Теней прошлого». Выставка называлась «Свет внутри». Вся семерка была там. Они стояли перед центральным полотном, которое теперь не было закрыто тканью. На нем был изображен Джин, выходящий из темноты к свету, а за его спиной стояли шесть теней, которые превращались в защитников. Журналисты пытались задавать вопросы, но Намджун и Юнги вежливо, но твердо пресекали любые попытки залезть в их личную жизнь. Они вернули свою семью и не собирались больше позволять миру разрушать её. Позже вечером, когда гости разошлись, Джин и Чонгук остались в зале одни. — Ты счастлив, хён? — спросил Чонгук, обнимая его сзади и кладя подбородок на плечо. Джин посмотрел на картину, потом на свои руки, которые больше не дрожали. — Да, Куки. Я наконец-то дома. Они стояли в тишине, окруженные искусством, которое родилось из боли, но превратилось в любовь. Прошлое осталось позади — как старый чертеж, на месте которого теперь стояло прекрасное, крепкое здание. У них были шрамы, были панические атаки и воспоминания, от которых иногда хотелось плакать. Но теперь у них было то, чего не было пять лет назад — осознание того, что вместе они непобедимы. И в этом Сеуле, который когда-то разлучил их, теперь горели семь звезд, которые светили ярче всех остальных. А две из них были связаны невидимой золотой нитью, которую не смог разорвать даже самый сильный мороз.