1.
22 мая 2026 г., 07:34
Задание как-то с самого начала не задалось. В мастере упорно не хотели видеть обычного гражданского, несмотря на прикид (Оби-Ван учили сходить за мирного жителя); корпоративные болваны заговаривали зубы, щеголяя канцеляризмами и переливая из пустого в порожнее; местные на контакт не шли. И совесть ни у кого не проснулась, хотя погиб человек — инженер испытательного отдела гипердвигателей. Поскольку дело было на Куате, и обстоятельства смерти даже на флимси казались странными, подозревать убийство было вполне логично.
В итоге наработка опыта обернулась для Оби-Ван экстренной ситуацией. Мастер отправил её осмотреть старый склад, на котором незадолго до смерти работал инженер, согласно данным, — и помещение подорвали. Вместе с Оби-Ван внутри.
Могло бы быть хуже, в теории. Ей могло повезти меньше — она потеряла сознание, но не погибла и даже не получила серьёзных ранений, кроме лёгкого сотрясения. Её нашли и вытащили из-под обломков; в ней не узнали джедая, поскольку меч далеко отлетел из руки; и прикид был «гражданским», согласно параметрам задания; и у Оби-Ван получалось гораздо лучше сливаться с толпой, чем у мастера.
Но могло бы быть и лучше.
Оби-Ван, как бы это ни было странно, спасли плохие люди. И для своей цели.
Она поняла это, очнувшись в наручниках и ошейнике на совершенно незнакомом судне, перед холодными оскалами.
— Поздравляю, — заявили ей. — Ты теперь наша.
Один вооружённый трандошанин помахал рукоятью хлыста.
— Выть будешь? — осведомился он.
Оби-Ван соображала очень плохо. Но соображала.
— Здравствуйте, — осоловело моргнула она. — Нет.
— Жаль. Совсем нет?
Оби-Ван кивнула. Облизнула пересохшие губы.
Связь с Силой была сильно приглушена — это она поняла сразу. Но ошейник не был похож на тот, который когда-то надел на неё Ксанатос.
«Может быть, сплав встречается на корабле», — подумала Оби-Ван безучастно. Её достаточно била жизнь, чтобы перед лицом безнадёжности не бросало в слёзы. Да и мастер наверняка уже спохватился. Значит, стоило только переждать.
— Работать буду, да? — спросила она.
— Будешь.
— Ладно, — и больше ничего не сказала.
Её заставили переодеться — разрешили оставить только лифчик «на память». Ей дали воды.
За безучастность бить не стали.
***
После долгого карцера её, ослабшую от голода, пихнули в сторону котельной и велели осмотреться — почувствовать ужас, так сказать. Оби-Ван послушно дошла. Огляделась — котельная была большой, грязной, и в ней было очень и очень жарко. И гребла уголь там только одна лопата, судя по звукам. Оби-Ван осторожно приблизилась; замерла, увидев молодого мужчину. Его смуглая кожа, блестящая от пота, казалась золотистой при свете ламп — тёплой, манящей. И хотя вид у мужчины был мокрый, и хотя грубая рубаха липла к телу, и хотя он тяжело дышал, и хотя выражение его лица было закрытым, Оби-Ван в долгий миг созерцания чужой красоты, простой, непринуждённой, естественной… оказалась перед ней открытой и беззащитной. Его красота была слишком живой для такого злачного места. — Чего тебе? — спросили её безразлично. Голос был приятным. — Извините, — опомнившись, выпалила Оби-Ван. Уставилась себе под ноги. Она почувствовала тяжесть чужого взгляда. А ещё — как у неё самой покраснели уши. Оби-Ван задней мыслью подумала, что притяжение к противоположному полу не могло дать о себе знать в наиболее неподходящий момент. — Новенькая, — всё так же безразлично констатировал мужчина. — Свежая кровь. Его голос, не высокий и не низкий, не хриплый и не бархатный, вливался в уши, проникая, казалось, под кожу. К счастью, трезвость мысли, бившаяся жилкой в висках, заземлила. Оби-Ван сглотнула. Ошейник на нём был массивным, из царапанного тусклого металла. Ещё, в отличие от самой Оби-Ван, на его кистях и лодыжках тоже было по браслету, но уже не с детонаторами, а с шокерами, чтобы надзирателям было проще «дисциплинировать». Такой «чести» наверняка удостаивались только буйные рабы — с крепкой волей. И действительно, в сильных чертах лица незнакомца, несмотря на закрытое и нарочито безразличное выражение, всё ещё читалась непокорность. И она почему-то казалась знакомой. — Вы здесь один? — Оби-Ван, спохватившись, ухватилась за вежливость. Незнакомец медленно моргнул, не ожидая светского жеста. — Меня пригоняют сюда раньше остальных. Он не стал объяснять, что так было решено, поскольку он наверняка считался одним из самых буйных, если не самым-самым; соответственно, его выматывали больше других. — Извините, что так долго на вас смотрела, не назвавшись, — спешно проговорила Оби-Ван. Она чувствовала румянец на своих щеках и молилась Силе, чтобы в глухом свете его не было видно. — Вы просто очень красивый, вот я и растерялась, — она виновато улыбнулась. Оби-Ван решила не скрывать причины своей социальной озадаченности. В таком месте и с такими людьми ей следовало, в сущности, хранить только одну тайну — самую главную. Чувствительным к Силе в рабстве приходилось особенно несладко, когда их раскрывали. — Извините ещё раз, пожалуйста. — Я красивый? — мужчина растерянно моргнул, сардонически усмехнулся. — Присмотрись повнимательнее. Тебя освещение смутило, а не я. У него было волевое и симметричное лицо, как с постеров об инженерах-вахтовиках, пожарных, полицейских и военных. Несмотря на гармонию черт, оно не должно было цеплять, но Оби-Ван всё равно казалось, что перед ней стоял один из самых красивых мужчин галактики. Тёмные глаза смотрели на неё с еле заметной насмешкой, но не злой и не едкой — скорее циничной. — Я, — Оби-Ван прочистила горло. Она чувствовала, как вспыхнули её щёки, поэтому инстинктивно отвела взгляд. — Я не ошиблась в своём утверждении. Вы… извините меня, пожалуйста, мне надо немного привыкнуть к вашей красоте, и тогда я смогу на вас долго смотреть. Он ничего не сказал. Оби-Ван не потребовалась Сила, чтобы почувствовать чужое недоумение. — Скажешь тоже, — фыркнул наконец мужчина, скрестив руки на груди. — Тебе невыгодно со мной флиртовать, так что даже не пытайся. — Я не умею флиртовать, — оскорбилась Оби-Ван, инстинктивно посмотрев на него. Взгляд зацепился за блестящее от пота лицо, за строгие чёрные брови, за линию челюсти, за смуглую кожу, которая прежде действительно была золотистой, за мокрую рубаху на сильном теле… — Ни зеркала у вас нет, ни совести, — еле справилась с собой Оби-Ван упавшим в диафрагму голосом. — Щеголяете тут такой, весь из себя красивый. Он усмехнулся, качнул головой. — Под хорошей дрянью тебя взяли, девочка. — Вообще-то меня из-под обвала выскребли, — моргнула она. — Я была без сознания. Понятия не имею, почему работорговцы добрались до меня раньше скорой помощи. Помню, как упала, а потом… Ну да. И очнулась я уже в ошейнике, здесь. — Где это было? — Куат. — Так там всякой швали хватает, сама должна знать, — он оперся руками о ручку лопаты. Мужчина еле повел подбородком, взгляд его тёмных глаз стал нечитаемым. — Или ты не оттуда родом? — Не оттуда, — спокойно призналась Оби-Ван. — Тогда откуда ты? — Корусант. — У-у. Чья-то любимая богатенькая дочка? Она невольно рассмеялась. Покачала головой. — Нет, отнюдь, — Оби-Ван почувствовала, что её улыбка, несмотря на усилие, всё равно вышла грустной. Она не хотела думать о том, почему всё так сложилось; почему связь с мастером, восстановленная и крепкая, казалась будто под толщей воды; почему работорговцы настигли её раньше помощи; почему никто их не остановил; почему до сих пор не начали искать пропавшего джедая, причём падавана, и почему ещё не взяли след… На самом деле, общая подоплёка ситуации была Оби-Ван уже хорошо знакома. И об этом тоже лишний раз не хотелось думать. — Меня Оби-Ван зовут, — она посмотрела на чужое лицо. — А вас? — Джанго, — тёмные глаза моргнули. — Безгрешных здесь нет. За какие загребли тебя? Про обвал он, видимо, ей не поверил. — Не знаю, — её приоткрытые губы дрогнули в сардонической полуулыбке. — Между прочим, — она сменила тон, а заодно и тему, — мне уже проще на вас смотреть, Джанго. Извините ещё раз за неудобство, пожалуйста, — и чуть поклонилась. — Как и сказала ранее, мне просто нужно было немного привыкнуть. Пойду, пожалуй, поищу лопату… — Тебе дадут, если понадобится. Новеньких всегда бросают здесь, в котельной. Иди на упаковку, если предложат. Слышал, там проще всего. — А вы в котельной? — Не выкай, можно на ты. Я почти всегда здесь. Меня распределяют на самое тяжёлое. Послышался приглушенный шелест автоматических дверей. — Идут, — констатировал Джанго, закидывая на плечо лопату. — Мне сегодня не импонирует получать за недоработку. И ушёл.***
Оби-Ван, выслушав монолог надзирателя о том, что её судьба теперь не оставляла никакой надежды, сделала круглые глаза и попросилась в котельную. Надзиратель, слава Силе, решил, что она дура. Но всё-таки распределил. Её поставили грузить лопатой уголь очень далеко от Джанго. Оби-Ван всё равно поймала его недоумевающий взгляд и в ответ пожала плечами, чуть улыбаясь, за что получила предупреждение ударом хлыста о землю. В котельной работало немного человек. Она была единственной женщиной.***
Потом Оби-Ван выяснила, что почти все рабы нашли свою участь из-за невыплаченных долгов. Её расспрашивали в женской раздевалке (женщин было не так много, но они имелись). Звучали и издёвки в ответ на её размытую историю про обвал, но она не подавала вида, внутри нажимая на наивность. Оби-Ван не заламывала себе рук, не стонала о своей несправедливой судьбе и не плакала — её подначивали, но не велась. Уже на второй день (или не день — календаря не было) поползли слухи, шепотками по нарам: новенькую, может, и не взяли за грех, но жизнь её точно била прежде сильно и долго, раз она так сильно не рыпалась. Утомлённая тяжёлым трудом в котельной, непременно голодная, поскольку скудная еда позволяла работать, но не набивать желудок, Оби-Ван почти не вслушивалась в то, о чём шептались до предупредительного хлыста надзирателя и приглушённого света. Сон одолевал её быстро, и подсознанию не хватало сил мучить кошмарами. В первые дни она спала как убитая — до первого странного шороха. Просыпалась резко, распахивая глаза и напрягаясь всем телом, но так же быстро засыпала, когда голова доходила до мысли, что опасности не было. Оби-Ван не чувствовала на себе взглядов Джанго. Но когда смотрела на него украдкой, пока он был занят чем-то другим, что-то внутри неё всё равно теплело от вида его смуглой, всё ещё немного золотистой, кожи. О сильной и непокорной красоте Джанго было очень приятно думать, гораздо приятнее, чем о безнадёжной реальности, страшном положении, учителе, Ордене и горстке друзей. Возможно, потому что он был непобеждённым мужчиной — пусть и циничным, потрёпанным, настороженным, холодным. Нельзя было не заметить, что Джанго держали на судне значительное время — от нескольких месяцев до нескольких лет. И всё же он до сих пор не был сломлен, и гордость пряталась в крутом развороте плеч, в осанке, в тихих, но уверенных шагах, в непринуждённой грации его движений. Его красота успокаивала и обнадёживала. И её стоило беречь, поскольку Джанго ещё не сдался. На самом деле только поэтому Оби-Ван и напросилась в котельную. Она не жаловалась, хотя тело на первых порах болело и ныло — по крайней мере, кошмары обходили её стороной. И Джанго при ней ещё ни разу не получил удара шокером. Оби-Ван всё-таки немного рисковала, с невероятной аккуратностью сглаживая сквозь Силу, когда могла, дрянное настроение надзирателей, чтобы они не стремились отыгрываться на своей любимой игрушке. Потом очень хотелось пить, но слишком живой была нужда хоть кого-нибудь защитить, пускай и немного, самую малость. Джедай, не перешедший на Тёмную сторону, должен был оставаться джедаем — и Оби-Ван как не умела отрекаться от своего естества, так и не собиралась, сжав зубы и терпя, даже если голова начинала идти кругом и от жажды пересыхало во рту так, что даже нельзя было смочить слюной губы. Привыкая к своему рабскому труду, она начала чувствовать на себе взгляды Джанго — короткие, но пронзительные. В них не ощущалось ничего плохого.***
Однажды Джанго подсел к ней во время ужина, когда каждый получил сухой паёк. Поскольку столовых приборов не выдавали, вариантов пищи было всего два — бутерброд или похлёбка в миске. Столов и стульев в зале, где ели рабы, тоже не было; все располагались на холодном и грязном полу, под тусклыми безразличными лампами. — Как спина? Оби-Ван, сонно моргнув, уставилась на него. Они, между прочим, не разговаривали за работой, только обменивались приветственными кивками, когда Оби-Ван вместе с остальными загоняли в котельную — Джанго к тому моменту всегда был на месте. — Нижнюю часть надо размять, — до неё дошло, что таким образом интересовались чужими делами. Оби-Ван снова рассеянно моргнула. — Я неплохо мну, предложу кому-нибудь из женщин массаж по бартеру. — У них не получится. Свой скудный бутерброд он доел в два счёта. Отряхнул ладони о менее грязную от сажи штанину. — Ложись, промну. — Здесь? — опешила Оби-Ван. — Знаешь место получше? — на неё сардонически вздёрнули бровь. — Ложись на живот. Во второй раз предлагать не буду. — Подожди, надо доесть… А то вдруг отнимут. Или тебе дать половину? — Оби-Ван озадаченно посмотрела на него. — Или всё дать? — За что? — За услугу? — Сама лучше съешь, не то по швам потом пойдёшь. Оби-Ван, набив рот сухим и совсем невкусным бутербродом, послушно легла. — Сглатывай, не то поперхнёшься. И секунд через десять горячие ладони с силой надавили ей на спину так, что Оби-Ван чуть не ойкнула. Хрусть, хрусть, хрусть — отозвалась спина. — Ай, — глухо прокомментировала Оби-Ван куда-то в пол. Она чувствовала себя растёкшейся лужей. Хрусть. — Ох-х-х. Такие руки целовать надо — ай! — У тебя шея насмерть заблокирована, — голос у Джанго был невозмутим. — Вот здесь узел, — и ткнул в него то ли назидательно, то ли с укоризной. — Ай. — Ой, — передразнил её. — Прикуси губу, не то вскрикнешь и совсем внимание привлечёшь. — А так мы разве не привле- И немедленно заткнулась, поскольку Джанго надавил на очень больную точку. — Всё, на сегодня хватит, — он сел рядом. Оби-Ван приподнялась на локтях — со второго раза. Неловко уселась. Уставилась сначала в пустоту, затем на пол, потом на Джанго. — Однажды ты точно осчастливишь женщину, — подумала вслух Оби-Ван. Голова кружилась, и сложные мысли никак не думались. Но почему-то начало будто подташнивать. — Опять флиртуешь, — заметил Джанго без осуждения, как факт. Он вдруг подался вперёд, и горячее дыхание обожгло ухо: — Тебе в бутерброд наверняка подложили кое-что. В следующий раз не ешь, пока мне не покажешь. Они меняют тактику, но систему уже знаю. Когда Джанго отодвинулся, Оби-Ван потерянно уставилась на его лицо. Соображалось медленно, неохотно. — Спасибо, — сказала очень тихо. — Пожалуйста, — её смерили внимательным, трезвым взглядом. — Разум прояснишь, влюблённость как рукой снимет. Тогда и расскажешь, как это воспитанную девочку с Корусанта занесло на Куат. — Я не девочка, — с какой-то инстинктивной чопорностью отозвалась Оби-Ван. Фокусироваться на Джанго становилось сложнее. — В моём возрасте люди уже голосуют. Джедаи не имели никакого права ни за кого голосовать, но этого ему было знать необязательно. — Возможность голосовать не делает тебя женщиной. — Нет, не делает, — легко согласилась Оби-Ван. — Впрочем, сложно сказать, что именно делает женщину женщиной… Кто-то до сих пор считает, что девочка становится взрослой и детородной с приходом месячных. Джанго, помрачнев, вполголоса выругался. Не на базовом галактическом. — Мандо’а, — подумала вслух Оби-Ван, которую ещё не отпустило пагубное влияние бутерброда. — Если что, я на нём понимаю, — последнее было сказано уже не на базовом. Джанго, резко обернувшись, впился в неё тяжёлым взглядом. — Да ну? — и что-то опасное и одновременно настороженное закралось в его голос. — Говор у тебя как у пацифистов. Что же ты тогда руки мараешь в котельной со своим калевальским? Его мандо’а был чеканным, совсем не таким мягким, как у Сатин. — Я не мандалорка, — нахмурилась Оби-Ван. — А язык знаю, потому что у меня подруга была с Калевалы… Она жива и сейчас — мы не общаемся больше. На неё всё ещё пристально, с недоверием, смотрели. На лице Джанго оказалось не так сложно сосредоточиться, как она думала. — Если что, я на нём ни писать, ни читать не умею, — добавила Оби-Ван. — Только говорить. С вашими, — она задумалась, ища в голове слово, но не нашла, — короче, с вашими апострофами… Да и с согласными не так легко. И дифтонги. Мандо’а учить надо с преподавателем… Языковых приложений нет, видеоматериалов в голонете тоже. Хотя фольклор есть чуть-чуть. Но его тоже сейчас трудно найти, его подтирают как будто, — она осоловело моргнула. Концентрация утекала, как вода сквозь пальцы. — Короче… мат я понимаю. Голова кружилась. — Извини, — Оби-Ван поднялась, покачнулась. — Кажется, мне нужна вода. — Сиди, — и её, схватив за руку, требовательно дёрнули обратно. — Принесу тебе. — Я и сама могу, — моргнула Оби-Ван, стараясь сконцентрировать взгляд хоть на чём-нибудь. — Сиди здесь и жди меня, — это было сказано на мандо’а. И ей действительно принесли воду. Оби-Ван осушила стакан почти залпом; и хотя стало будто бы чуть легче, глаза слипались. Её голову устроили на жёстком, из костей и мускулов, плече. — Вздремни, — раздался вздох где-то над ухом. — Займёшь сегодня койку над моей. Оби-Ван невнятно кивнула. Её приобняли — и от тепла чужой кожи ещё сильнее потянуло в сон. Джанго что-то тихо говорил на своём родном языке, но слушать и понимать его становилось всё тяжелее — голос был мягок и тих. Голову словно набили ватой. — Не понимаю, — насилу пробормотала Оби-Ван, едва уже осознавая, где она была и с кем. — Не понимаю, о чём ты говоришь… Не могу… Не получается… — Сиди спокойно, — его голос стал чётче. — Когда пустят к койкам, не отпускай мою руку — проведу. Отоспишься, тебе полегчает.***
Она была такой слабой и неуклюжей, что залезла на верхнюю нару только со второго раза и не без помощи Джанго. И спалось потом беспокойно — то жарко было, то холодно, как от лихорадки, чесалась шея под ошейником, и будто не хватало воздуха. Оби-Ван не рисковала ворочаться, но всё равно немного елозила. Под прикрытыми веками проносились размытые картинки из прошлого — Мелидаан до своего объединения, детские могилы, мясо и кровь, земля под ногтями, скалозубая ухмылка желтоглазого Ксанатоса, кирка, дребезжащая цепь, бледное от ужаса лицо учителя… «Безгрешных здесь нет», — так ей сказал Джанго в первый день новой жизни. «А в чём тогда мой грех?» — думала Оби-Ван, с грустью и болью терпя хорошо знакомые образы, мучившие её не раз. — «В том, что хотела быть любимой? Или в том, что пошла против системы, чтобы спасти невинных?» Из-под сомкнутых век скатилась крохотная слеза. «Любить без желания быть любимой так тяжело», — подумала она, обнимая себя. — «Это и одиноко, и страшно… А второй грех… как жить с самой собой, если, имея возможность, не поможешь? Не спасёшь?» Оби-Ван судорожно вздохнула, велев себе успокоиться. «Если в этом мои грехи, то и поделом мне», — подумала она. — «Меня не ищут. Значит, не любят, и никогда не любили, и зря я пыталась заслужить… А кому помогать и как — сама решу, раз так. Всё равно я более себе не хозяйка с этим ошейником… И пусть». Несколько слёз всё равно сбежало по щекам на тонкую подушку. Шмыгнув носом, Оби-Ван вытерла их тыльной стороной ладони, зажмурилась крепче, пытаясь прогнать мысли из головы. Повернувшись на бок, она распахнула глаза, уставившись рассеянным взглядом в ряды таких же обречённых, как она. Среди них были настоящие грешники. И она не знала, какие пути привели Джанго на этот корабль. «А ты цепляешься за него, как дура», — подумала она. — «Зачем? Опять перечишь воле общества, повинуясь то ли интуиции, то ли воле Силы. Но какой в этом смысл? Думаешь, он заступится, если тебе захотят сделать больно? Не обманывайся», — и снова скатилась слеза по щеке. — «Нет на свете благородных людей… Есть только глупые, как ты. А те благородные — они давно кончились… Если существовали вообще». Оби-Ван сжалась в комочек, обняв себя за колени. Снова вытерла щёки. В какой-то момент послышался тихий шорох. Перед глазами выросла тёмная фигура — Джанго. Оби-Ван уставилась на него, не зная, чего ожидать, но страха не было. Её легонько потрепали по плечу, словно в утешение или ободрение, — и Джанго лёг обратно. Сглотнув, она попыталась уснуть.***
В последовавшие дни Джанго не покидал её, взяв под своё крыло. Его действительно загружали работой больше, чем других, и спрос к нему был строже. Оби-Ван помогала ему как могла, а он в ответ помогал ей. Джанго перешёл с ней почти исключительно на мандо’а, бросая вызов чужому словарному запасу, но Оби-Ван всегда довольно легко давалось изучение живой речи. Джанго очень не любил пацифистов. Тем не менее он не относился к Дозорным Смерти — их проклинал. Оби-Ван слушала его, позволяя Джанго выговориться. Ей, конечно, и в голову не пришло, что она имела дело с бывшим лидером Настоящих Мандалорцев. Когда произошла трагедия Галидраана, Оби-Ван была на своей войне, борясь под чужим знаменем. Что же касалось имени, то «Джанго» некогда было популярно в мандалорских колониях. Она бы и не подумала, что бывший лидер Настоящих был так молод. Влечение к нему, взятое в узду, между тем никуда не девалось. Взгляд всё ещё ласкала его красивая кожа, и уши всё ещё млели от мелодичного голоса, не высокого и не низкого. Джанго был очень хорошо воспитан и относился к женщинам с тем базовым уважением, которое быстро выветривалось из мужчин, задерживаясь преимущественно в сословиях воинов и фермеров. Он проверял её еду на наркотики, свою — тоже. Если видел, что совсем запыхалась с углём, переходил к её месту и накидывал немного сам, чтобы надзиратель не наказал, а потом возвращался к своему месту. Не позволял сменить койку, молча давая понять, что так ему было существенно проще предотвратить возможную попытку изнасилования. Оби-Ван чувствовала, впрочем, что хотя её красота цвела, она не вызывала ответного чувства. Джанго «пас» её скорее потому, что приглянулась ему как человек, и потому что с ней можно было поговорить на родном для него языке. В самые трезвые минуты она пыталась разобраться в причинах притяжения. Оби-Ван разделывала свои чувства скальпелем логики, затем рассматривала результаты сквозь лупу начитанности. В принципе, всё было предсказуемо. В детстве её невинной влюблённостью, никуда не приведшей, был Квинлан — смуглый, златокожий, свободолюбивый. Джанго тоже был сыном солнца, обласканным природой. И тьма бродила в нём, как и в Квинлане, взятая в намордник и на поводок, но не оставлявшая его, как тень. Но жажда быть рядом с Джанго была совершенно другой. Он был костром в глухой тёмной чаще. И рядом с ним становилось так спокойно, что хотелось спать, и внутри появлялась уверенность, что одно его присутствие может отпугнуть действительно страшные ночные кошмары, будто всякий мрак боялся его, когда он чувствовал в себе силу. Может быть, и сам Джанго это ощущал. Взяв Оби-Ван в подопечные, он перестал сгибать спину в ожидании наказания, и спокойная дерзость появилась в его глазах, прогнав с волевого лица следы смирения. Это было красиво, чёрт возьми — мужское естество, не припорошенное чрезмерными столичными любезностями, ясность мотивов. Оби-Ван видела подобные качества и раньше, но с таким эффектом и на себе — никогда. Джанго непринуждённо, не кичась, как данность, давал ей возможность не бояться, не переживать, не сомневаться — и от этого на сердце, несмотря на ужас обстоятельств, становилось легче. И не было страшно. Рядом с ним — нет. И Оби-Ван не чувствовала себя одной (точнее, почти одной, не считая Великой Силы) против большого мира с его иерархиями. С ней стоял Джанго. И большой мир, наоборот, словно боялся его — как дикого хищника, терпящего ошейник лишь до поры до времени. Может быть, прежде в жизни он был фермером. Может быть, наёмником. И всё же, в первую очередь Джанго был человеком. Его реакции на происходящее вокруг можно было бы назвать скудными; на самом же деле он просто держался в общении принципа лаконичности. На мандо’а Джанго говорил охотнее, и иногда на него даже находило красноречие. Тогда он непременно понижал голос так, что действительно приходилось вслушиваться, и рассказывал о своей культуре, о природе мандалорского пространства, о литературе — образование ему дали очень хорошее. Философию и психологию Джанго обсуждал редко, и его личные позиции упирались в стоицизм, весьма созвучный джедайскому, и с ним было очень интересно говорить, и он умел слушать. Не было ничего проще расслабиться в его присутствии; особенно когда от тепла его тела начинали медленнее моргать глаза. И Оби-Ван не смущала ни грязь на нём, ни пот. Как бы это ни было странно, Джанго всё равно пах приятно, хотя объяснить почему не получалось. Хорошо было рядом с ним. Мирно. Спокойно. Безопасно. И ещё — тепло. Последнего Оби-Ван не знала в Храме. И смех Квинлана, светлый, как радость от солнечного зайчика, не грел так, как редкая полуулыбка Джанго — маленькая и тайная. В сущности, Оби-Ван уже понимала, что с ней случилось. Ей даже было примерно понятно почему. Это не меняло того факта, что если бы после какого-нибудь чудесного спасения Джанго позвал её с собой, она бы пошла — не за ним, а с ним. И становилось понятно, почему Оби-Ван не осталась на Мелидаане, хотя ей предлагали, и почему не согласилась бросить всё и пойти в телохранительницы-подруги к Сатин. Она ведь любила Орден, несмотря ни на что, и любила Храм, и джедаев. И оставить их можно было только из-за большей любви. Но Джанго был сдержан. Оби-Ван чувствовала, как он учитывал их разницу в возрасте (не слишком большую), и как нарочно не спрашивал, сколько ей лет и какой шёл год — рабам не полагалось подставлять лица солнцу и отслеживать календарь. Его прикосновения никогда не были ненарочными и не обыгрывались как случайности; Джанго был расчётлив в самоконтроле до мелочей. Он не обольщался. И негласный посыл был не обольщаться в ответ. Надеяться всё же хотелось. С годами промежутки времени становились незначительнее — стоило только дожить. Но пока Оби-Ван скрытно и тихо, с уважением, не переступающим границ, всё-таки им очаровывалась. Она не была виновата в том, что не знала мужчины прекраснее, хотя повидала их за свой короткий век действительно много. И Оби-Ван догадывалась, что это очарование останется с ней на всю оставшуюся жизнь — как нетленная истина.***
Однажды ей не повезло. Их отпустили после проделанной работы, и Джанго вышел первым — в ту смену было больше людей, и их не поставили рядом. Оби-Ван покинула котельную одной из последних. Когда её бросили к стене, она только и успела, что громко ахнуть. И был зажат рот, и были перехвачены руки — выходивший перед ней решил присоединиться, или так было спланировано заранее. Оби-Ван попыталась вывернуться, отбиться ногами, укусила грязную ладонь на губах, но прилетело в солнечное сплетение, и она бы согнулась, если бы её дрожащие от усталости руки всё ещё не держали. А потом появился Джанго. Коридор наполнился криками и стонами. Ей помогли разогнуться. Когда Оби-Ван сморгнула темноту из глаз и вдохнула, наконец, нормально — на полу лежали двое, а у Джанго были стёрты костяшки в кровь. Выглядел он страшным в своей суровости. — Идём, — бросил коротко. — Если подтвердишь попытку изнасилования, мне дадут пятнадцать розог, а не тридцать. Сглотнув, она кивнула. — Подтвержу, — прохрипела. Моргнула. — Почему… тридцать? — Я их вырубил, — сообщил Джанго. Тон у него был недовольный. — Жить будут. К сожалению. Но я сломал одному нос, а другому выбил зуб. Без одного зуба работать можно, но вот нос — подонка перераспределят на работу полегче, а оттуда кого-то дёрнут сюда. Не все тянут стандарты. Значит, тридцать розог. Но если учесть, что была попытка изнасилования… дадут меньше. От внутренних кровотечений умирают. Джанго рассуждал об этом хладнокровно, но в тёмных глазах, взиравших на фигуры на полу, блестела чистая ненависть. Оби-Ван, не знавшая, что делать, взяла его за руку и легонько сжала. Джанго, когда обернулся к ней, инстинктивно смягчился, смаргивая из глаз ярость — возможно, слишком многое было написано на её лице. — Не переживай, — произнёс он тихо. — Вряд ли кто-то ещё рискнёт тебя тронуть. Вздохнув, он коснулся ладонью её щеки, и Оби-Ван почувствовала сажу на своей коже. — Посмотри на себя, — произнёс он тихо и удивительно мягко. — Тебе, безгрешной, здесь совсем не место. — Я не безгрешная, — и к горлу подступил ком. Наверняка её не стали искать, поскольку она до сих пор числилась не самым лучшим падаваном — из-за истории с Мелидааном. Но Оби-Ван никогда не собиралась сожалеть о своём поступке. Всё-таки если бы не она, погибло бы больше детей, если не все. — И каковы же твои грехи? — спросил тихо Джанго, когда они медленно пошли дальше по коридору. Он смотрел вперёд упрямо, взбудораженный дракой, с наверняка ещё гудящей кровью. — Непокорность, — подумав, заключила Оби-Ван. Она чувствовала себя жалкой, никчёмной, грязной и никому, в сущности, не нужной. Джанго ничего не сказал, сбавляя шаг. Но тёплая рука обняла её за плечи, не добавляя веса.***
Оби-Ван, давая свои показания целому совету надзирателей, использовала на двести процентов своё обучение в Храме джедаев — в итоге розги перепали ей, а не Джанго, но не пятнадцать, как он предполагал, а всего десять. Ей даже дали чистый кляп, чтобы она не кричала. Ему, как выяснилось, всё равно досталось — несколько шоковых зарядов по рукам и ногам от браслетов. Джанго слышал, как Оби-Ван секли, хотя она старалась изо всех сил выносить боль достойно. Их обоих отпустили примерно в одно и то же время. Спину ей наспех обработали и забинтовали. Выражение лица Джанго — загнанного в угол смертельно опасного хищника — врезалось в память Оби-Ван лучше боли. Он молчал, пока они шли в сторону общей спальни. Оби-Ван кожей чувствовала его гнев, не нашедший выхода, но боль в спине ощущалась куда острее. Измотанная, голодная, грязная, она думала о том, что её ждут холодный душ (и надо было не намочить бинты), скудный ужин (похлёбка из миски без ложки), а потом сон на животе — наверняка беспокойный, однозначно болезненный. — Это я их убедила, — всё-таки заговорила Оби-Ван, когда они шли уже исключительно по «рабской» территории корабля. Челюсть немного болела от кляпа. — Ты меня спас от… ужасного. А я могла бы… могла бы и сама отбиться и… и не попасть в эту ситуацию. Это мне поделом. А ты меня спас. Джанго, — она посмотрела на него беспомощно, — прости меня. Он очень долго ничего не говорил. За тёмными глазами что-то проносилось далёким эхом. Когда Оби-Ван начала мысленно прощаться со своей странной дружбой, Джанго остановился, мягким движением пальцев приподнял её подбородок, чтобы она заглянула ему в глаза. Что-то он искал в её лице. Может быть, сожаление. Он опустил ладони на её плечи, не увеличивая давление. — Не делай так больше, — произнёс он на мандо’а. Они смотрели друг на друга. Во взгляде Джанго всё ещё бродили тени; сама же Оби-Ван не знала, какое выражение лица у неё было. Подавшись инстинктивно вперёд, она обвила его торс руками и почувствовала, как ладони Джанго осторожно опустились ей на спину, стараясь избегать бинтов. Он вдруг прижал её к себе сильнее, одной рукой придерживая за затылок, второй обхватив за талию — Оби-Ван ткнулась носом в его ключицу, и у неё сами собой прикрылись глаза. — Сочувствуешь мне, — произнёс он тихо. — А ведь не за что, корусантская девочка. Я грешник намного хуже тебя. И самая большая вина моя не в том, что убивал, и даже не в том, что не раскаялся, а в том, что позволял происходить многим смертям. А ты, — он отстранился, глядя на её лицо, — пошла за меня под плеть. И ведь я мог бы обойтись с теми подонками мягче, но решил, что за нападение конкретно на тебя расплата будет другой. Но расплатилась ты, — он провёл пальцами по её щеке. — И я знаю почему, — снова прильнул к ней, обдавая горячим дыханием нежное ухо. — Я старше тебя, — согнувшись, спрятал лицо у неё на шее; и по коже побежали сладкие мурашки. — Как бы ты меня ни прельщала, так нельзя. Тебе надо… пожить. Подрасти. — А если, — она отстранилась, заглядывая ему в лицо, — если я тебя никогда не забуду? Джанго смотрел то на её глаза, то на чуть приоткрытые губы — и хотел поцеловать, и боролся с собой. Показалось, он даже забыл как дышать. — Не будем больше об этом, — сказал он наконец, размыкая объятия и устремляя взгляд вперёд. И они пошли дальше.***
Оби-Ван перевели из котельной в отдел упаковки. Она всё ещё занимала койку над Джанго в зале, где спали рабы. Работа больше не выматывала до состояния полной физической усталости, и стал мешать храп дальних соседей. Когда на корабль наркобарона напали пираты, решившие подмять под себя чужой бизнес, Оби-Ван была очень далеко от Джанго. В завязавшейся потасовке хаос стал буйным, и по коридорам потекла смерть — быстро, как природная катастрофа. Ей удалось снять с себя ошейник. Найти Джанго не получилось, хотя она искала: бластеры, потоки мата, трупы, гранаты — её мотало из коридора в коридор. Смутно жило в голове ощущение, что он жив, но это вполне могла быть и обычная человеческая надежда. Оби-Ван сорвала голос, выкрикивая чужое имя. Её затолкнули в эвакуационную капсулу такие же освобождённые рабы — набились в предпоследнюю. Оби-Ван плакала, не хотела лететь, но двери закрылись быстро, и следом активировался протокол. Глаза болели от нескончаемых слёз. Оби-Ван плакала, как вдова — и утешения не было.***
Она приглянулась ему своей почти противоестественной чистотой, в первую очередь; на лицах новых рабов обычно были написаны их грехи, пропечатанные, как станком. И почему-то вспомнилась коллекция Джастера с музейными репродукциями картин — именно так рисовали женскую кожу, чтобы она казалась молочно-медовой, сладкой, нежной, неприкосновенной. Что побудило его заговорить при знакомстве и что он сказал — стёрлось, поскольку не имело значения. Как румянец окрашивал её бледные щёки, как смущённо искрились серо-голубые глаза, как Оби-Ван то опускала взгляд, то поднимала его, и с какой робостью и смелостью она обвинила Джанго в его собственной красоте — ему тогда было смешно, он никогда не считал себя красивым, лишь средне-привлекательным. И тем не менее в нём, тщеславном глупце, что-то всё-таки дрогнуло, как струна или тетива — и мир вдруг приобрёл чёткость. И сгустился мрак котельной, грязнее стала пыль, лица — бесцветнее. В сравнении с цветущей молодостью Оби-Ван ничто на корабле не казалось ни живым, ни красивым. Ох, как его потянуло к её приглашающей робости. Он влюбился, как идиот, как подонок. Она ведь была младше, ещё не совсем взрослая женщина, но уже не ребёнок, совершеннолетняя — да и только. И не поцеловал, не прижал к сердцу, не обнял, не пообещал ничего, не поклялся ничем, не оставил клейма, не… не… Когда Джанго Фетт остался на корабле единственным выжившим, с записей камер только и слышался отчаянный, истошный зов его имени. Оби-Ван кричала так, словно её убивали. А Джанго был на другом конце корабля — не слышал, стремясь прочь из клетки. Он искал её на той самой планете. Нашёл выживших, которые набились в одну переполненную капсулу, но Оби-Ван — нет. Ему сказали, что полицейские забрали её в отдельную комнату, а потом увезли в космопорт. Ещё сказали, что она всё плакала и плакала, надеясь, что Джанго выжил, но не имея ни утешения, ни доказательств. Далее искать без брони, оружия и денег не представлялось возможным. Полицейских можно было подкупить, датабазу — взломать. Требовалось время. Отчаянное желание найти Оби-Ван боролось в Джанго с жаждой мести Дозорным за своих людей и собственную участь. Джанго решил так: сначала Галидраан и броня. Ему было известно, что Тор Визсла преподнёс её как трофей — это было ещё до рабства. Затем — новый корабль, пригодный для криокамеры. Потом какие-нибудь Дозорные из сектора, любые, с доступом к непосредственной криокамере. И деньги, быстрые, наёмные, возвращение на рынок труда. В сумме — месяц-два времени. Он собирался её найти. Хотя бы для того, чтобы сообщить, что жив. Оби-Ван отныне имела все шансы сойтись с кем-нибудь лучше, с кем-нибудь безгрешнее, с ровесником — в конце концов, между ней и Джанго ничего не произошло. Но её лицо не выходило из головы, преследуя, проникая в мысли, и Джанго признавал в себе эгоизм. Он не хотел отпускать. Мягкая и светлая, как благословение — он думал о ней, и этот живой образ успокаивал его. Джанго помнил, как его скрутили, пока Оби-Ван били плёткой по обнажённой спине — как он пережил Галидраан заново, слушая её приглушённые кляпом стоны. Помнил, что в светлых глазах потом не было ни укора, ни извинений, лишь честь — воинская, почти мандалорская. Она попросила прощения за то, что дала повод пережить бессилие, но не за то, что приняла наказание вместо него. Джанго тогда почти поцеловал её розовые губы, почти пообещал всё, что мог, лишь бы она больше не подставляла себя под удар за него. На такой шаг ради Джанго никто прежде не шёл, даже Джастер. Когда он прилетел на ту планету в рекордные сроки, вернув броню, всё ещё без толкового корабля и криокамеры, её след уже смыло временем: записи оказались стёрты, а полицейские ничего не знали, кроме того, что Оби-Ван увезли на Корусант. Джанго искал её. И не нашёл.
