Пока ты рядом

Это случилось в четверг. Не в какой-то особенный день — просто четверг, середина июля, жара, которая в Сеуле летом становится личным оскорблением. Сону вернулся с утренних пар, пообедал тем, что нашёл в холодильнике — остатки риса и половина яйца, что само по себе говорило о состоянии их финансов на этой неделе — и лёг на матрас, потому что делать что-то большее не было сил. Смена была завтра. Курсовая сдана. Следующие пары в пятницу. Он лежал и смотрел в потолок, и думал ни о чём конкретном, и это было почти хорошо — это пустое, бесформенное состояние, когда не больно и не особенно хорошо, просто тихо. Потом хлопнула входная дверь. Сону не пошевелился. Слышал, как Сонхун разувается в коридоре — правый ботинок сначала, потом левый, всегда так, четыре года одинаково. Слышал, как идёт на кухню, открывает холодильник, закрывает с тем звуком, который означает там ничего нет и это расстраивает. Потом шаги в сторону комнаты. Дверь приоткрылась. — Не сплю, — сказал Сону. — Знаю, — сказал Сонхун. — Ты слишком тихо лежишь, когда спишь. — Вошёл, сел на свою кровать. Стянул носки. — В холодильнике пусто. — Я в курсе. — Деньги есть? — До пятницы — ни воны. — У меня тоже... — Сонхун выдержал паузу. — Джейк мог бы одолжить. — Джейк сам голодает, вчера жаловался. Сонхун лёг на кровать поверх одеяла. Они лежали молча — каждый на своём, потолок общий. Снаружи гудела улица, где-то строили что-то, и звук дрели доносился приглушённо, как из другого мира. — Чэрин звала на выходные за город, — глухо обронил Сонхун. — И? — Не знаю. Далеко. Сону не ответил, просто прикрыл глаза. — Поеду, наверное, — продолжил Сонхун после паузы. — Езжай. — Ты тут один останешься. Нормально? — Сонхун, — Сону даже не разомкнул век. — Мне двадцать один. Я справлюсь. Повисло тяжелое молчание. — Ладно, — сдался Сонхун. Они ещё немного полежали. Потом Сонхун встал, пошёл в ванную. Зашумела вода. Сону лежал и слушал — привычный звук, такой же привычный, как трещина на потолке и лампочка без люстры. Он не думал ни о чём плохом. Просто лежал. Это изменилось часа через два. Сонхун написал в пять — зайду к Чэрин, буду поздно. Сону ответил окей, убрал телефон и в следующие полчаса делал вид, что читает что-то по специальности. Потом перестал делать вид. Встал, прошёлся по квартире — из комнаты на кухню, с кухни обратно, из комнаты в гостиную, из гостиной снова на кухню. Квартира была маленькая, маршрут занимал секунд сорок. Он остановился посреди гостиной. За окном был июльский вечер — долгий, светлый, улица живая. Откуда-то снизу доносился смех, детский, резкий. Соседи сверху двигали мебель — они всегда двигали мебель, непонятно куда и зачем, это было отдельной тайной дома. В квартире было тихо так, как бывает тихо, когда обычно тебя двое, а сейчас один. Сону понял, что не хочет быть здесь. Не потому что что-то случилось. Не потому что больно — или больно, но не острее, чем обычно последние несколько месяцев. Просто вот эта тишина, этот светлый июльский вечер, эта квартира, где всё было не его — кровать чужая, диван с мусорки, лампочка без люстры — вот это сегодня давило сильнее обычного. Он взял куртку, хотя было тепло. Вышел. Сначала просто шёл. Без направления, без цели — просто по улицам, мимо ларьков и людей, мимо кафешек с открытыми дверями, из которых пахло едой и кондиционером. Июльский Сеул вечером — шумный, жаркий, немного липкий. Сону шёл и смотрел на всё это и чувствовал себя слегка вне происходящего, как будто немного за стеклом. Он думал — или скорее не думал, просто что-то происходило фоном, — о том, что так не может продолжаться бесконечно. О том, что прошёл почти год с первого признания, и он до сих пор живёт в той же квартире, спит в двух метрах от человека, который говорит нет и при этом не могу тебя отпустить, и каждый день это что-то делает с ним изнутри, медленно, незаметно, и он привык настолько, что уже почти не замечает — а потом замечает, и от этого хуже. Джейк говорил зависимость. Может, и так. Но зависимость от чего именно — от Сонхуна? От ощущения, что любишь кого-то? От привычки ждать? Он не знал. Ноги принесли его в сторону метро, потом свернули, и через ещё минут пятнадцать он оказался на улице, которую знал не очень хорошо — бары, пара ресторанов, ночной ларёк с алкоголем и снеками. Ничего особенного. Сону остановился перед одной вывеской — небольшое место, тёмное, через стекло видно несколько столиков и стойка — и подумал: ладно. Вошёл. Внутри было то, что надо: шумно, но не оглушительно. Тёмное дерево, жёлтый свет, запах пива и немного — табака от кого-то снаружи, проникавший в щели. За стойкой работал парень лет двадцати пяти с видом человека, который слышал всё на свете и его этим не удивить. Народу было человек десять — кто-то компанией, кто-то парами, один мужчина у стойки в одиночестве с телефоном. Сону сел у стойки. Заказал пиво. Он не собирался пить много. Просто сидеть, немного притупить фон, потом домой — Сонхун вернётся поздно, можно будет лечь спать, пока его нет, и это будет немного легче, потому что тишина без него лучше, чем тишина рядом с ним. Выпил первое. Заказал второе. Кто-то в углу громко смеялся — компания студентов, или чуть старше, не важно. Музыка из колонок — что-то медленное, немного меланхоличное, плохой выбор для человека, который пришёл не думать. Сону смотрел на стойку. На кольца от стаканов, на своё отражение в бутылках за баром. Он думал о Чэрин. Не злобно — злости давно не было, что само по себе было странно, он ожидал злости. Просто думал о ней. О том, как она смеялась тем смехом — запрокидывая голову. О том, как Сонхун смотрел на неё. О том, что Сонхун с ней был — немного другим. Мягче. Открытее. И ещё — это была новая мысль, пришедшая только сейчас, с третьим пивом — что Сонхун, наверное, никогда не смотрел бы так на него. Даже если бы хотел. Даже если бы всё было иначе. Потому что с Сону он был другим — привычным, своим, взятым как данность. А Чэрин была — новой. Выбранной. Может, в этом и было всё дело. Может, дело никогда не было в ориентации, и не в том, что Сонхун говорил. Может, дело было в том, что Сону просто был рядом всегда, и от того, что всегда рядом, перестают замечать. Он поставил стакан. Это была неприятная мысль. Хуже, чем многие другие. — Ещё? — спросил бармен. — Да. Он не заметил, когда в баре стало меньше народу, а потом снова больше — второй волной, ночной, те кто приходят позже. Он не следил за временем и не смотрел в телефон, и пил медленно, но стабильно, и к тому моменту, когда это произошло, был уже в том состоянии, которое он сам для себя называл мягко — когда углы мира становятся чуть менее острыми и говорить легче, чем молчать. Он почувствовал взгляд раньше, чем увидел человека. Это было странное ощущение — как будто кто-то посмотрел на него слишком долго и это оставило след в воздухе. Сону повернул голову. Мужчина сидел наискосок — не рядом, через пару мест. Один, с бокалом чего-то янтарного, телефон лежал на стойке экраном вниз. Высокий — это чувствовалось даже сидя, по тому, как он занимал пространство. Тёмные волосы, резкие черты лица, что-то в нём было такое — собранное, плотное, как у человека, который привык занимать столько места, сколько ему нужно, и не думать об этом. Лет тридцати, может, чуть больше. Он смотрел на Сону. Прямо, без особых попыток это скрыть. Сону отвернулся и лениво допил остатки пива. Спустя пару минут по коже пробежал холодок — незнакомец пересел ближе. Не вплотную, оставив между ними одно пустое сиденье, и не проронил ни слова. Он просто сидел рядом, но его присутствие мгновенно заполнило пространство вокруг. — Долго сидишь, — наконец нарушил он молчание. Голос у него оказался глубоким, низким. Без наигранной хрипоты или желания впечатлить — просто природный, густой бас. — Время позволяет, — отозвался Сону. — Один? — Как видите. Мужчина отпил из своего бокала, не сводя с него глаз. — Пак Чонсон. Сону наконец развернулся и открыто посмотрел на него: — Ким Сону. — Сколько тебе лет, Сону? — Двадцать один. В глазах Чонсона промелькнуло что-то оценивающее, но совершенно не пошлое — скорее, спокойный мужской интерес. — Совсем молодой, — подытожил он. — А вам сколько? — Двадцать восемь. Сону понимающе кивнул. Между ними снова повисла тишина — из тех редких, комфортных пауз, которые не хочется судорожно забивать пустой болтовнёй. — Ты студент, — не спросил, а констатировал Чонсон. — Так заметно? — Выглядишь как студент. — Он поймал взгляд Сону. На его лице не было улыбки, но в глазах сквозило странное, притягательное тепло. — Слишком характерный типаж. — Это плохо? — Нет. Сону рассмотрел его. Рассмотрел спокойно и открыто — четвертое пиво окончательно лишило его привычной осторожности. Мужчина был одет хорошо, но без вычурности. Так одеваются люди, которые не привыкли считать деньги и не думают о чужом мнении. Дорогие часы на запястье. Крупные руки с длинными пальцами, уверенно держащие бокал. — Вы тоже один, — заметил Сону. — Да. — Почему? Чонсон едва заметно наклонил голову. — Потому что хочу. — Счастливчик. — Что? — Ничего, — Сону качнул головой. — Не важно. Чонсон изучал его лицо без спешки — так смотрят люди, умеющие выжидать. — Плохой день? — спросил он наконец. — Не особо. — Сону перевел взгляд на свой пустой стакан. — Обычный. Стандартно хреновый день. — Понятно. — Вы так говорите, будто и правда понимаете. — Я понимаю, — Чонсон ответил обыденно. Без пафоса и лишних объяснений. Коротко и веско. Сону поднял на него глаза. Мужчина смотрел в ответ. В этом взгляде не читалось ничего лишнего — ни жалости, ни заигрывания, ни фальши. Он просто был здесь и сейчас. Чонсон занимал свое место в пространстве так уверенно, что рядом с ним весь остальной мир будто сбавлял громкость. Сону действовал словно в полусне. Мысли текли где-то высоко, под самым потолком, а сам он лишь отстраненно наблюдал за собственным телом. — Переспите со мной, — сорвалось с его губ. Вокруг ничего не изменилось: все так же грохотала музыка, бормотали пьяные голоса, а бармен привычным движением протирал бокал. Мир не рухнул. Чонсон молча разглядывал его. Эти несколько секунд тянулись невыносимо долго — достаточно, чтобы Сону почувствовал, как огнем вспыхнули уши. — Ты пьян, — наконец нарушил оцепенение Чонсон. — Немного. — Немного — это сколько в стаканах? — Четыре пива. Чонсон не торопясь допил свой алкоголь. Поставил бокал на стойку и снова посмотрел на Сону — все тем же взвешенным, изучающим взглядом, будто решая в уме сложную задачу. — Ладно, — вынес он вердикт. Сону растерянно моргнул. — Ладно? — Да. — Чонсон поднялся, и Сону остро ощутил разницу в росте — мужчина оказался значительно выше, буквально нависая над ним. — Подожди здесь. Он направился к барной стойке. Сону отрешенно наблюдал, как Чонсон переговаривается с барменом и расплачивается. Вернувшись, мужчина подхватил с соседнего стула легкий дорогой пиджак и кивнул в сторону двери: — Идём. Сону неловко сполз со стула. Земля под ногами слегка качнулась, напоминая о выпитом, но он удержал равновесие и судорожно одернул куртку. Чонсон спокойно ждал, не пытаясь подстраховать, но и не подгоняя. — Машина на парковке, — бросил Чонсон, разворачиваясь к выходу. — Угу. Они вышли на улицу. Июльский Сеул встретил их липким ночным теплом, влагой и глухим гулом мегаполиса. Сону шагал рядом. Чонсон, который был на целую голову выше, двигался лениво и уверенно, спрятав руки в карманы брюк. — Ты часто так делаешь? — не оборачиваясь, спросил он. — Как? — Предлагаешь подобное незнакомцам в барах. Сону на секунду задумался, взвешивая ответ. — Нет, — признался он. — Никогда раньше. — Понятно. — Это плохо? — Нет, — Чонсон качнул головой. — Просто любопытно. Машина оказалась темно-серой. Сону не разбирался в премиальных марках, но статус авто угадывался сразу. Чонсон без лишней галантности, привычным жестом снял блокировку и открыл перед ним пассажирскую дверь. Сону скользнул внутрь. В салоне пахло дорогой кожей, сухим деревом и едва уловимым терпким парфюмом. Абсолютная, стерильная чистота. Сону с облегчением откинулся на мягкое сиденье. Чонсон занял место водителя, и двигатель тихо заурчал. Машина мягко тронулась с места. За стеклом лениво поплыл ночной Сеул: неоновые вывески, размытые огни фар, редкие силуэты прохожих. Хмель в голове Сону стал мягким и обволакивающим, но сквозь эту пелену внезапно пробилось новое чувство — острое, нервное, заставляющее сердце биться чаще. — Далеко живешь? — нарушил молчание Чонсон. — Не в этом районе. — Ясно. — Он вел расслабленно, придерживая руль одной рукой. — Моя квартира в Маппо. — Хорошо. Дальше ехали молча. Сону украдкой рассматривал профиль своего спутника: хищный нос, резкая линия челюсти... В лице Чонсона сквозило что-то совсем не похожее на привычные черты Сонхуна. Абсолютно другой тип красоты — более зрелый, тяжелый, лишенный юношеской легкости. И это было — неожиданно для самого Сону — спасительно хорошо. Не думать о Сонхуне. Просто смотреть на чужого мужчину и упрямо твердить себе: Он другой. Всё другое. Машина затормозила у элитного высотного дома. Улица здесь была тихой и утопала в густой летней зелени. Презентабельный холл, за стеклом которого виднелось место консьержа. Чонсон заглушил мотор. — Приехали, — сказал он. Они поднялись на лифте в полном молчании. Чонсон стояв чуть позади, а Сону гипнотизировал закрытые створки, разглядывая свое размытое, нечеткое отражение в начищенном металле. Восьмой этаж. Чонсон открыл квартиру, пропустил его вперед и щелкнул выключателем. Сону замер на пороге. Это жилье было… другим. Полной противоположностью тому полуподвальному миру, к которому он привык. Просторные комнаты, где стены не давили на плечи. Тёмная лаконичная мебель, безупречный порядок. На подоконнике сиротливо лежало несколько книг и стоял стакан с засохшими кистями — словно кто-то когда-то пытался рисовать, но бросил. — Заходи, — негромко позвал Чонсон. Сону шагнул внутрь и машинально, с привычной аккуратностью скинул кроссовки. Хозяин дома скрылся на кухне; донесся мягкий щелчок дверцы холодильника. — Воды хочешь? — Да. Чонсон вернулся, протягивая ему полный стакан. Некоторое время они просто стояли посреди чужой гостиной и молча пили. В этой немой мизансцене было что-то глубоко абсурдное: Сону, удушающая жара Сеула, стакан ледяной воды и абсолютно чужой человек напротив. Осушив стакан до дна, Сону осторожно опустил его на столик и наконец поднял глаза на Чонсона. Тот изучал его со своим неизменным, монументальным спокойствием. Сону сделал шаг навстречу. И в этот момент внутри что-то оборвалось. Он так и не смог бы позже объяснить этот надлом — ни себе, ни Джейку, перед которым потом придется выкручиваться. Просто в долю секунды между его шагом и тем, что должно было случиться, в груди, под самыми ребрами, сжался тугой холодный ком. Всё, что он хоронил в себе последние месяцы, рвануло наружу. Вместо желанной смелости Сону с ужасом почувствовал, как у него крупно, неуправляемо задрожали пальцы. Чонсон заметил это мгновенно. Он явно был из тех людей, от которых невозможно скрыть подобное. — Сону, — позвал он, и в его голосе впервые проскользнула иная интонация. — Подождите, — выдохнул Сону. — Секунду. Он отшатнулся, уставившись в стену — темные обои, одинокая картина, блеклый свет из окна. Воздуха катастрофически не хватало. — Ты в порядке? — Нет. — Голос прозвучал неестественно ровно. Контраст с тем, что творилось внутри, был пугающим. — Извините. Я думал, у меня получится. Я не могу. Он замолчал, не в силах вытолкнуть больше ни звука. Потому что до него наконец дошло — со всей беспощадной ясностью, на которую способна лишь смесь алкоголя, чужой квартиры и полного одиночества, — он не сможет. Он пришел сюда не ради этого мужчины. Он просто отчаянно пытался сбежать от мыслей о Сонхуне. Но тот все равно вырос между ними — невидимый, неосязаемый, застрявший в удушливом воздухе гостиной и в мелкой дрожи собственных пальцев. — Я всё ещё люблю его, — глухо произнес Сону. — Простите. Я не должен был вас втягивать. Повисла звенящая тишина. Чонсон коротко, шумно выдохнул сквозь зубы. В этом звуке угадывалось контролируемое раздражение — привычка взрослого человека сдерживать эмоции там, где они уже ничего не изменят. — Понятно, — обронил он. — Простите, — заезженной пластинкой повторил Сону. — Я услышал с первого раза. — Чонсон со стуком опустил свой стакан на стол. Его взгляд заметно изменился — потеплевший в баре интерес сменился ледяной, трезвой отстраненностью. — Уходи. Сону растерянно поднял на него глаза. — Что? — Уходи, — безжалостно, но ровно повторил Чонсон. В его тоне не осталось места для дискуссий. — Я планировал приятно провести ночь. Ты пытался решить за мой счет свои проблемы. У нас не совпало. На выход. Сону мог бы попытаться оправдаться, извиниться в третий раз или робко спросить про такси. Но глухая стена, которую Чонсон мгновенно воздвиг между ними, красноречиво говорила: любые слова сейчас сделают только хуже. Он подхватил куртку. Пальцы едва слушались, и завязывание шнурков превратилось в пытку, занявшую вечность. Чонсон не торопил, но его молчаливое присутствие жгло спину. — Ещё раз извините, — выдавил Сону уже у самого порога. Хозяин квартиры замер посреди гостиной, глубоко засунув руки в карманы. — Иди домой, Сону, — отрезал он. Сону переступил порог. За его спиной тихо, со щелчком, закрылась тяжелая дверь. В зеркальном металле лифта он снова гипнотизировал собственное отражение. Размытое, нечеткое — такое же, как в машине, такое же, как в баре. Словно он сам всегда оставался немного не в фокусе. На улице его встретила глубокая ночь. Сеул притих, июльское тепло стало тяжелым, редкие автомобили бесшумно разрезали темноту фар. Сону выудил из кармана телефон — экран мигнул уведомлением о семи пропущенных. Три от Джейка, четыре от Сонхуна. Помедлив, он набрал короткое сообщение Джейку: Можно у тебя переночевать? Ответ пришел спустя долгую минуту: Я не дома. Всё в порядке? Сону отрешенно заблокировал экран и спрятал мобильный. Он постоял на тротуаре еще немного, вслушиваясь в далекий, едва различимый вой сирены, а затем развернулся и побрел в сторону подземки. Придется возвращаться домой. В этот час метро казалось вымершим. Вагон покачивался, убаюкивая своей равномерной скукой, которая вытрезвляла получше холодного душа. За стеклом мелькали одинаковые бетонные стены тоннеля, изредка озаряемые техническими огнями. Напротив спал клерк в помятом костюме, намертво зажав портфель между коленями. В самом конце вагона перешептывалась парочка — их голоса тонули в стуке колес. Сону тупо смотрел в окно, не в силах собрать мысли воедино. Он просто смертельно устал и хотел поскорее доползти до своего матраса, уснуть и вычеркнуть этот вечер из памяти. В кармане настойчиво зажужжал вибросигнал. Сонхун: Ты где? Сону мазнул взглядом по экрану и проигнорировал. Телефон задрожал снова, уже требовательнее. Сонхун: Отвечай. И следом: Серьёзно, где ты? Сону нехотя набил на клавиатуре: В метро. Скоро буду, — после чего решительно выключил звук и спрятал мобильный до самого конца пути. Дверь распахнулась до того, как он успел нащупать в кармане ключи. Сонхун замер в проеме — в растянутой футболке и домашних штанах, с растрепанными волосами, словно только что сорвался с кровати. Свет из прихожей очерчивал его силуэт со спины. Он окинул Сону быстрым, цепким взглядом, устраивая ему мгновенную инвентаризацию, и молча отступил в сторону. — Заходи. — Я и так зайду, вообще-то я здесь живу, — буркнул Сону, но голос предательски дрогнул и прозвучал тише, чем хотелось бы. Он на автопилоте скинул кроссовки, повесил куртку на крючок и прошел в комнату. Силы окончательно иссякли — Сону просто рухнул на матрас и откинул голову. Наверху по-прежнему темнела знакомая трещина, и эта незыблемость их нищего быта сейчас почему-то отчаянно раздражала. Сонхун следовал за ним тенью. Он остановился у дверей, скрестив руки на груди и всем своим видом излучая глухое недовольство. — Почему не отвечал на звонки? — Не хотел. — Я набрал тебя четыре раза, Сону. — Я видел. — Сону… — Да слышу я тебя, Сонхун, — он даже не шевельнулся. — Я просто пошел выпить, немного загулял и вернулся. Всё. Ничего не случилось. Повисла тяжелая пауза. — Ты пил один? — тише спросил Сонхун. — Да. — Почему? — Захотелось. Сонхун не двигался. Сону кожей ощущал этот буравящий, требовательный взгляд. Он слишком хорошо знал, какое лицо сейчас у друга, но у него не осталось ресурса расшифровывать чужие эмоции. — Выпей со мной, — внезапно предложил Сону. На секунду в комнате стало так тихо, что сделалось не по себе. — Что? — переспросил Сонхун. — Выпей со мной, — Сону наконец разомкнул веки и прямо посмотрел на него. — У нас осталось что-нибудь? — Немного соджу кажется. — Тогда неси. Сонхун гипнотизировал его еще несколько секунд, словно пытался разглядеть, что именно сломалось в Сону за эти часы. А затем молча развернулся и ушел на кухню. Они сидели за кухонным столом. Тем самым, который опасно кренился, стоило опереться на правую сторону — они оба помнили об этом дефекте и годами рефлекторно держали локти ближе к центру. Перед ними стояли две разномастные кружки и наполовину пустая бутылка соджу, которую Сонхун откопал на дне нижнего шкафчика. Закуски не нашлось — холодильник по-прежнему встретил их мертвой пустотой. Сону молча плеснул алкоголя себе, затем Сонхуну. Выпил залпом. Друг пил медленно, не поднимая глаз от клеенки. — Где был, — глухо произнес он. Без вопросительной интонации, без нажима — просто констатация, требующая отчета. — В баре. — Одному там скучно. — Я был не один. Сонхун вскинул голову: — С кем? Сону обновил соджу в своей кружке, сосредоточенно разглядывая прозрачную жидкость. — Со случайным встречным. Воздух в тесной кухне мгновенно стал тяжелым. Сону не смотрел на Сонхуна, но кожей чувствовал, как изменилось пространство между ними, наэлектризовавшись до предела. — И? — И ничего, — отрезал Сону. — Ничего не вышло. Поэтому я здесь. — Что значит не вышло? — Ровно то, что я сказал. — Сону… — Сонхун, — в его голосе прорезалось такое глухое, безграничное опустошение, что Сонхун осекся. — Налей мне еще. Тот послушно наклонил бутылку. Они пили в полной тишине. Дешевое соджу оказалось теплым — видимо, неправильно хранилось — и оставляло противное сивушное послевкусие, но Сону было плевать. Он разглядывал ломаную трещину на старой клеенке, которую они клялись заменить еще весной. Затем перевел взгляд на руки друга — крупные, с длинными пальцами, намертво вцепившиеся в кружку. Почти такие же, как у того мужчины в баре. Но другие. — Ты из-за Чэрин? — едва слышно спросил Сонхун. — Нет. — Сону. — Не только из-за нее. — Сону с тихим стуком поставил кружку на стол. — Я просто смертельно устал. От всего сразу. Сонхун промолчал, ожидая продолжения. — Ты вообще понимаешь, — Сону посмотрел ему прямо в глаза, — сколько это уже длится? — Знаю. — И ты знаешь, каково мне? Каждый божий день? — Нет, — выдохнул Сонхун. — Не знаю. — Вот именно. Ты понятия не имеешь. Ты твердишь, что мы лучшие друзья, держишь меня на коротком поводке и искренне веришь, будто творишь благо. Будто делаешь мне хорошо. — Голос Сону оставался пугающе ровным, хотя внутри все разрывалось от крика. — Но это не благородство, Сонхун. Тебе просто удобно. Я — твой комфорт. Я всегда под рукой, всегда отзовусь, всегда прибегу по первому зову. И тебе не нужно ничего давать мне взамен. Сонхун замер. Лицо его исказила мимолетная, болезненная судорога. — Это не так. — Тогда как? Пауза затянулась настолько, что стал слышен гул старого холодильника. — Я не знаю, — наконец выдавил Сонхун. И это признание прозвучало пугающе честно. Без попытки выкрутиться или уйти от ответа. — Клянусь, Сону, я не знаю. Я не понимаю, что мне с тобой делать. — Ничего не надо делать, — Сону качнул головой. — Просто отпусти меня. — Не могу. — Мне плохо. Ты слышишь? Пока ты эгоистично держишься за меня — мне паршиво. Сонхун уставился в стол. Его лицо болезненно заострилось, губы сжались в тонкую линию — Сону редко видел его таким растерянным и уязвимым. Эту эмоцию невозможно было расшифровать. — Я знаю, — прошептал Сонхун. — И всё равно не отпустишь? — Всё равно. Сону тяжело выдохнул. Он наклонил бутылку, выжимая в кружку последние капли — смехотворно мало, едва на глоток, — и осушил ее. — Ладно, — сдался он. Разговор иссяк, оставив их в немом оцепенении. За окном глухо застыла июльская ночь. В Сеуле темнеет поздно, но к часу город наконец погружается в душный мрак. Где-то на параллельной улице глухо рокотал случайный автомобиль. Под окнами жалобно завыла бродячая кошка. Наверху наконец затих сосед, вечно двигавший мебель по ночам. Сону невидящим взглядом сверлил пустую зеленую бутылку. — Сонхун, — позвал он. — М? — Мне сегодня паршиво. Настолько, что выть хочется. — Я знаю. — Нет, ты ни черта не знаешь. Я говорю о настоящем дне сурка. — Он с силой потер лицо ладонями, пряча глаза. — Я пошел в первый попавшийся бар и предложил первому встречному мужику переспать. Просто чтобы выбить тебя из своей головы. Понимаешь? Вот до такой степени. На кухне словно выкачали воздух. — И? — выдавил Сонхун. В его изменившемся голосе прорезалась незнакомая, испуганная интонация. — И ничего. Струсил. Разревелся прямо перед ним. Сказал, что до сих пор люблю другого, и меня пинком выставили за дверь. — Сону устало опустил руки и уставился в несчастную клеенку. — Вот и всё. Вся моя грандиозная попытка сбежать. Потянулись бесконечные, душные минуты безмолвия. Такого, когда все оправдания сгорели, а обнажившаяся правда оказалась слишком уродливой, чтобы облекать ее в фразы. — Сону, — наконец хрипло нарушил тишину Сонхун. — Не надо, — оборвал его Сону. — Я… — Не надо, — повторил он, почти умоляюще, переходя на шепот. — Избавь меня от своих слов. Сейчас — просто помолчи. Пожалуйста. Сонхун подчинился. Какое-то время они просто сидели в темноте. Наконец Сонхун поднялся, молча убрал пустую бутылку и переставил кружки в раковину. Он застыл спиной к комнате, навалившись тяжестью на край столешницы. Сону завороженно смотрел на его лопатки — прямые, напряженные, словно натянутая струна. — Иди сюда, — не оборачиваясь, глухо позвал Сонхун. — Что? — Подойди. Сону заставил себя встать. Шаг, еще один. Он замер рядом — они соприкасались плечами у кухонной мойки, и Сонхун все так же неотрывно гипнотизировал черноту за оконным стеклом. А затем он резко развернулся. Сону не успел вытолкнуть ни слова, не успел сообразить, выставить руки в защитном жесте или хотя бы вздохнуть. Сонхун жестко поймал его лицо в ладони, рванул к себе и поцеловал. Это оказалось совсем не похожим на то, о чем Сону когда-то грезил. В те далекие времена, когда он еще позволял себе слабость мечтать, ему виделось что-то нежное, порывистое или бесконечно долгое. Но реальность ударила наотмашь своей будничностью. Поцелуй вышел тихим. И коротким. Сонхун сжимал его скулы пальцами и целовал — один единственный раз, словно ставил научный эксперимент. Будто сам не понимал, зачем это делает, или, наоборот, решался на этот шаг слишком много мучительных лет. Сону застыл каменным изваянием. Внутри него бушевала катастрофа: одна половина существа кричала наконец-то, а вторая испуганно предупреждала: подожди. Сонхун отстранился так же внезапно. Разом разжал пальцы. Он смотрел на Сону, и его идеальное, обычно непроницаемое лицо исказила незнакомая гримаса. Сонхун выглядел потерянным. Почти напуганным. Эта уязвимость настолько не вязалась с его привычным холодным образом, что Сону стало по-настоящему жутко. — Сонхун, — тихо позвал Сону. — Я не знаю, — оборвал тот на полуслове. Его голос звучал неестественно быстро и глухо. — Не знаю, что это сейчас было. Пожалуйста, не говори ничего. — Но… — Не сейчас. — Сонхун резко отвернулся обратно к раковине. — Иди спать. — Сонхун… — Просто иди спать, Сону. Сону помедлил еще мгновение. Он завороженно смотрел на эту каменно-неподвижную, словно задеревеневшую спину, а затем молча развернулся и ушел в комнату. Он опустился на свой матрас и вытянулся во весь рост. Наверху в полумраке привычно белел потолок. Знакомая ломаная трещина в форме буквы «Г». Одинокая голая лампочка под потолком. Всё осталось абсолютно прежним. Вот только сердце колотилось совсем не так, как обычно. В этом стуке не было ни запоздалой радости, ни боли — только оглушительная, пугающая громкость. Словно внутри него запустился тяжелый механизм, который еще не решил, что именно он должен разрушить. Сону долго вслушивался в кухонные звуки. Сонхун стоял там целую вечность, затем наконец зашумела вода. Послышались тяжелые, нерешительные шаги по коридору, скрипнули пружины соседней кровати. И всё окончательно потонуло в тишине. — Сонхун, — позвал Сону, всматриваясь в непроглядную темноту комнаты. Затянувшаяся пауза больно ударила по нервам. — Сплю, — глухо донеслось с противоположной стороны. Сону медленно закрыл глаза. Утром Сонхун поднялся раньше. Сону проснулся от густого, дразнящего запаха кофе. Настоящего, зернового, а не растворимого суррогата из пакетиков. Это само по себе тянуло на событие — нормальный кофе они покупали редко, по праздникам или в моменты редкого финансового благополучия. Голова неприятно гудела остаточной похмельной болью, а во рту остался мерзкий, кислый привкус вчерашнего соджу. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к будничной возне на кухне. Стук керамической кружки о столешницу. Скрип ножки стула. Из динамика телефона доносился едва различимый, бубнящий голос диктора — Сонхун имел привычку включать утренние новости. Сону гипнотизировал потолок, лениво перебирая в уме ночные события. Без глубокого анализа — просто констатировал факты. Он удерживал воспоминания в голове, словно чужеродный, хрупкий предмет, назначение которого еще предстоит разгадать. Внезапный поцелуй. Обжигающие ладони на щеках. Не знаю, что это было. А затем это безапелляционное иди спать, произнесенное тоном, не терпящим возражений. И что дальше? — отрешенно думал Сону. Циничная, трезвая часть разума подсказывала: ничего. Всё это — лишь секундный импульс, пьяная растерянность в декорациях душной ночной кухни. Сейчас Сонхун либо спишет всё на коллективные галлюцинации, либо заявит, что Сону его неправильно понял. Или просто включит такой глухой игнор, что любые вопросы отпадут сами собой. Сону вздохнул и поднялся с матраса. Сонхун действительно сидел за столом, уткнувшись в экран смартфона. Стоило Сону переступить порог кухни, как друг вскинул голову. Окинул его мимолетным, сканирующим взглядом — словно проверял уровень радиации. — Кофе на плите, — ровно произнес он. — Вижу. — Сону наполнил свою кружку и опустился на стул напротив. Повисла тишина. Но не та привычная, уютная тишина сожителей, а тяжелая, перегруженная подтекстом пауза. Воздух в комнате казался плотным, как желе. Сону сделал осторожный глоток. Кофе удался на славу — крепкий, обжигающий горло. Сонхун умел варить правильный напиток, это было одним из его редких, но неоспоримых бытовых достоинств. — Сонхун, — нарушил молчание Сону. — Это не считается, — на опережение отчеканил Сонхун. Сону со стуком опустил кружку на стол. — Что? — То, что произошло ночью, — Сонхун упорно гипнотизировал экран телефона, но дисплей оставался темным. — Ты был мертвецки пьян. Я… сам не свой. Это не считается. — Ты не был пьян, — припечатал Сону. — Сону… — Ты выпил от силы две кружки, — его голос звучал пугающе ровно. — Ты был абсолютно трезв, Сонхун. На кухне снова повисла мертвая пауза. — Это не считается, — упрямо повторил Сонхун. На этот раз жестче, словно пытаясь убедить в этом самого себя. Сону молча созерцал его. Разглядывал эту привычную, годами отработанную каменную броню отстраненности. Раньше подобная глухая стена отозвалась бы внутри острой, режущей болью, но сейчас внутри колыхнулся иной пласт. Это была усталость совершенно другого порядка — не мимолетная обида, а старое, вековое выгорание, пустившее корни глубоко под ребра. — Хорошо, — легко согласился он. — Хорошо? — Сонхун даже растерялся. — Да. — Сону лениво покрутил в пальцах кружку. — Не считается так не считается. Ладно. Только после этого Сонхун наконец соизволил поднять глаза. Он смотрел на него с той самой редкой, нечитаемой гримасой, которая всегда появлялась не вовремя и ломала все шаблоны. — Ты… не злишься? — недоверчиво спросил он. — Нет. — Почему? Сону на секунду задумался, подбирая слова. — Потому что у меня не осталось сил на злость, — обыденно произнес он. — От нее все равно никакого толку. Она ничего не меняет. — Он сделал еще один глоток остывающего кофе. — Ты отнекиваешься — я киваю. Ты заявляешь, что ты не по этой части — я соглашаюсь. Потом случится какой-нибудь очередной бред, и я снова послушно скажу ладно. Я просто смертельно устал от этого цикла, Сонхун. Воздух между ними окончательно застыл. — От меня, — глухо констатировал Сонхун. Без знака вопроса. — От этой бесконечной драмы на двоих. — Это одно и то же. Сону медленно поднял на него тяжелый взгляд. — Нет, — качнул головой Сону. — Не одно и то же. Ты — отдельно, а этот тупик — отдельно. Я выдохся от ситуации. От тебя я не устал. И в этом моя главная беда. Сонхун замолчал. На этот раз пауза затянулась дольше обычного. Он невидящим взглядом изучал столешницу, кружку, невидимую границу между ними. Наконец он произнес — тихо, неловко, совершенно непривычным, надломившимся голосом: — Мне жаль. Сону внимательно посмотрел на него. — Жаль чего именно? — спросил он. — Всего. — Сонхун запнулся. — Что всё так обернулось. Что я… такой. Что тебе хреново из-за меня. Это прозвучало неожиданно. Не потому, что Сонхун никогда не просил прощения — он умел это делать, пусть и по-своему. Но так — беззащитно, без выстраивания баррикад, без немедленного, дежурного но вслед — так не бывало почти никогда. Сону смотрел на его поникшие плечи и отчетливо понимал, что всё еще любит его. Или испытывает чувство, которое слишком мало отличается от любви, чтобы называться как-то иначе. И это было чертовски несправедливо. И от этого абсолютно ничего не менялось. — Ладно, — выдохнул он. — Перестань говорить это дурацкое ладно. — А что еще мне сказать, Сонхун? Сонхун не нашелся с ответом. Они молча допили остывающий кофе. Сонхун забрал посуду, а Сону перевел взгляд на окно. Утренний Сеул заволакивало серой июльской хмарью, небо набрякло, собирался затяжной ливень. — Мне нужно съехать, — негромко произнес Сону. Сонхун резко обернулся: — Что? — Жить здесь дальше… — Сону продолжал гипнотировать стекло. — Мне нужно уйти. И не потому, что я затаил обиду. Просто пока мы заперты в этих стенах, ничего не изменится. Ты сам признался, что не можешь меня отпустить. А я не могу излечиться, пока ты дышишь мне в затылок. Нам обоим нужен воздух. Расстояние. На кухне воцарилась глухая тишина. — И куда ты пойдешь? — спросил Сонхун. Его голос прозвучал странно — без привычной прохлады, с отчетливой, нарастающей паникой. — Пока не знаю. — У тебя же нет ни воны. — Знаю. — Сону… — Я во всем разберусь, — отрезал Сону. Он поднялся со стула, бережно переставил свою чашку в раковину и повернулся к другу. — Просто… дай мне немного времени со всем этим разобраться. Он пошёл в комнату. Сонхун не пошёл за ним, и это было — правильно, и одновременно давило чем-то, от чего хотелось обернуться. Сону так и не обернулся. Он вернулся в комнату, тяжело опустился на матрас и снова уставился вверх. Ломаная трещина в форме буквы «Г». Одинокая голая лампочка. Полная безысходность. За окном наконец припустил дождь — тихий, монотонный, июльский. Сону слушал, как капли глухо бьются об отлив, и методично перебирал факты: у него не было ни денег, ни четкого плана, ни крыши над головой. Джейк его не приютит — там свирепствует сосед. Возвращаться в провинцию к родителям — гиблое дело, им совершенно нечего и не хочется объяснять. Он лежал, оглушенный этими мыслями. А затем сквозь липкую тревогу пробилось другое воспоминание. Он вспомнил, как тот взрослый мужчина в баре смотрел на него — взвешенно, без суеты, как смотрят люди, твердо стоящие на ногах. Вспомнил, как тот выставил его за дверь — без капли агрессии, но пугающе отчетливо. И эту квартиру — стерильно чистую, просторную, пахнущую дорогой кожей и терпким парфюмом. Пак Чонсон. Восьмой этаж в Маппо. Сону крепко зажмурился. Идея казалась дикой. Абсолютно глупой, иррациональной, лишенной всякого здравого смысла. Настоящее безумие. Он подержал эту безумную мысль в голове, давая ей прижиться. А затем открыл глаза, посмотрел на унылую трещину на потолке и горько усмехнулся про себя — в конце концов, никаких других вариантов выжить у него сейчас всё равно не оставалось.