Не учебная тревога

“Мой взгляд теряется в торжественном просторе...

Сияет ковыля серебряное море

В дрожащих радугах, - незримый хор певцов

И степь и небеса весельем наполняет,

И только тень порой от белых облаков

На этом празднике, как дума, пролетает.”

© Аполлон Майков

Наконец-то настал этот день. День, который я ждал с таким нетерпением и опаской — день снятия гипса. Все предыдущие недели казались бесконечными, наполненными неудобством, зудом под тугой повязкой и постоянным напоминанием о собственной уязвимости. Когда врач наконец разрезал гипс и прохладный воздух коснулся моей кожи, ощущение было поистине незабываемое. Это была смесь невероятного облегчения, словно сбросил с плеч тяжкий груз, и странной, почти фантомной легкости в конечности, которая так долго была лишена свободы движения. Я аккуратно пошевелил пальцами, затем осторожно согнул руку в локте. Связки, судя по всему, срослись правильно, не вызывая лишнего напряжения у организма, как и обещал хирург на последнем осмотре. Я был так рад этой вновь обретенной свободе, что почему-то не терпелось поделиться этим моментом именно с Крэйгом. Не с родителями, которые дежурили рядом, а именно с ним. За эти дни я стал ощущать, что мы и вправду сблизились. Это осознание приходило постепенно. Мы болтали обо всем и ни о чем: о скучных уроках, о глупых шутках, о планах на будущее, которые казались чуть более реальным. Пока я до конца не решил, хорошо это для меня или нет. Эта близость была волнующей, пугающей своей неопределенностью. Но что имеем, то имеем. И сейчас, стоя со свободной рукой, я чувствовал острую потребность разделить свою радость с ним. Когда я видел его, сердце пропускало удары, порой болезненные из-за силы этого ощущения. Оно ухало куда-то вниз, заставляя дыхание сбиваться, а щеки предательски гореть. Тошнотворные бабочки тревожили живот, заставляя внутренности сжиматься в тугой, трепещущий узел. Это было ужасно. Чувство ради которого можно ждать вечера, что имеется друг, который беспокоится о тебе, конечно, вроде бы хорошо. Ощущение нужности, того, что тебя ждут, способно вытащить из любой апатии. Но когда тебя из раза кидает в эти непонятные физиологические состояния — дрожь в руках, внезапный жар, неловкость в каждом жесте — это так себе удовольствие. Это выматывало, делало меня уязвимым перед самим собой. В момент, когда я рассказал ему о снятии гипса, тот был невероятно рад. Его улыбка была искренней, он даже хлопнул меня по здоровому плечу, поздравляя. Но после засыпал меня вопросами. Но за всеми этими радостными возгласами, за всей этой внешней суетой, в воздухе все равно витал главный, незаданный вопрос. Тот самый, который мучил и меня. Вопрос, который тяжелым облаком висел над нашим разговором... Пойду ли я снова в школу? Вернусь ли я к прежней жизни, где десятки любопытных глаз будут оценивать, перешептываться за спиной? Или же эта травма навсегда отрезала меня от привычного мира, оставив здесь, в безопасности домашнего уюта, но в изоляции от всего, что я знал? Уже было плевать на это его дурацкое письмо. На самом деле, если оно ему так надо было — ну и пускай. Сегодня я решил сыграть роль хорошего человека. Побуду немного тем самым другом, который всегда рядом, и постараюсь ради него. В этот раз было хорошее предчувствие насчет школы. Оно не имело ничего общего с жаждой знаний или желанием вновь увидеть одноклассников; скорее, это была тихая уверенность, что физическая боль осталась позади, а значит, и моральных терзаний станет меньше. Хотя порой хотелось просто убежать от Крэйга куда глаза глядят. Эта потребность возникала внезапно, как приступ клаустрофобии, спровоцированная его умением отсутствия дистанции. Он подходил слишком близко, смотрел слишком пристально, говорил о вещах, которые заставляли мой пульс зашкаливать, и совершенно не замечал, как доводит меня до белого каления своей навязчивой заботой и этой невыносимой близостью. Я схватился за кружку с кофе, наконец-то двумя руками, ощущая непривычную легкость и симметрию движений. Гипс отправился в мусорный бак, и теперь простое действие приносило почти животное удовольствие. Я смотрел в окно, медленно потягивая горький напиток. Раннее утро, родители уже ушли по своим делам, оставляя после себя звенящую тишину, которая обволакивала неким спокойствием. Это было то редкое состояние умиротворения перед бурей, хрупкая иллюзия контроля над грядущим днем. И я знал, вряд ли сегодня это состояние продлится дольше часа, ибо я все же принял окончательное решение пойти в школу. Назад дороги нет. Крэйг, услышав об этом вчера, отреагировал немного странно. Вместо ожидаемой радости на его лице промелькнула тень беспокойства, и он принялся расспрашивать меня раз десять, уверен ли я в своем решении. Его нервозность граничила с паранойей, словно я собирался не на обычные уроки, а на линию фронта. Честно говоря, я не нуждался в обучении. Диплом был для меня лишь формальностью, красивой бумажкой. Я бы и так пошел работать в семейном кафе, перенимая дела у отца, занимаясь приятным делом среди родных стен. Но, так и быть, один-единственный раз, ради мечты этого невозможного человека, можно было потерпеть. Ради его дурацкого письма и той цели, которую он преследовал. Вообще я не до конца решил, хочу ли я быть ближе с ним, позволить этому странному чувству перерасти во что-то большее, или же хочу убежать как можно дальше, пока всё окончательно не запуталось. Как и не решил, успокаивает ли меня мысль о том, что после экзаменов вся эта история закончится сама собой. Уедет, испарится, растворится в другом городке, оставив после себя лишь смутные воспоминания и привычку смотреть в окно в ожидании знакомого силуэта. Нет, наверное, это всё же слишком печально. Слишком пусто. Мысль о его отъезде отдавалась в груди глухой болью, похожей на фантомную боль в уже зажившей руке, и это пугало меня гораздо больше, чем все его выходки вместе взятые. Сегодня почему-то, без всякой на то объективной причины, хотелось выглядеть лучше, чем обычно. Словно этот день должен был стать особенным, переломным моментом, и я обязан был встретить его во всеоружии. Я потрудился над своим внешним видом с несвойственным мне усердием: погладил свою любимую рубашку, тщательно почистил обувь и взял новые, ни разу не стиранные носки, от которых ещё пахло магазинной свежестью. Хоть день предстоял нелегкий, полный неизвестности перед возвращением в старые стены, это маленькое проявление контроля над собой придавало капельку храбрости. В этот раз была странная, иррациональная уверенность, что он будет рядом. Мысль о Крэйге, который обещал быть здесь, служила невидимым щитом против сотен любопытных взглядов, которые, как мне казалось, уже сверлили мою спину. Эта надежда была моим единственным оружием. И вот снова эти ворота, массивные и равнодушные. Снова эти люди — шумные, чужие, сливающиеся в единую враждебную массу. Нервный ком в горле поднимался выше, приступая к самому носу, мешая дышать полной грудью. Воздух казался ледяным, обжигал легкие при каждом вдохе. Крэйг опаздывал. Мы договорились встретиться у входа в школу, у стены, но где же его носит? Минуты тянулись мучительно долго, превращаясь в вечность. Нос шмыгнул сам по себе, мороз немного пробрал лицо, заставляя кожу покрываться мурашками. Время всё шло, утекало сквозь пальцы словно песчинки, а его так и не было. Может, он забыл? Или вовсе решил сегодня не приходить, испугавшись ответственности или просто потеряв интерес? Ну нет, он же обещал быть рядом и помочь в случае чего, выступить посредником между мной и остальным миром. Не мог же он оказаться обманщиком. Или мог? Эта мысль была острее ножа. Руки нервно перебирали волосы, которые то и дело лезли в глаза и рот из-за этого противного, пронизывающего ветра, словно пытавшегося сорвать меня с места и унести прочь. Через какое-то время, окончательно продрогнув и отчаявшись, я грустно шмыгнул носом и понял, что похоже он всё же не придёт. И теперь я стоял на распутье, не в силах решить главный вопрос: стоит или не стоит заходить в это страшное здание одному. Это казалось невыполнимой миссией. Ещё не поздно было развернуться, махнуть рукой на эту глупую затею и сбежать домой, залезть под одеяло и сделать вид, что ничего не было. Но эта трусливая мысль лишь разозлила меня. Ну уж нет. Я пойду. Пойду внутрь, дойду до своего шкафчика, отсижу чертов урок, а потом найду Крэйга. Найду и расскажу ему об этом. Похвастаюсь, какой я молодец, что всё-таки решился на этот подвиг в одиночку. А после этого, понятное дело, врежу ему за его отсутствие. Да, всё решено. Я смело, насколько позволяли дрожащие колени, повернулся лицом к школе, сделал глубокий вдох и занес ногу для первого шага… И тут я услышал нечто, что неслось сзади с оглушительным топотом. Уж подумал, что это какой-то мелкий засранец, у которых было в привычках сбивать меня на большой скорости, даже не притормаживая. Мышцы инстинктивно напряглись в ожидании удара. Но каково же было моё удивление, когда вместо столкновения я почувствовал мощный толчок в плечо, от которого меня развернуло на сто восемьдесят градусов. Перед глазами всё плыло, но я успел разглядеть знакомое, ухмыляющееся лицо. Такер! — Чёрт, прости, Твик. Бежим скорее, а то опоздаем! — Этот возглас вырвал меня из оцепенения. Он несся ко мне на полной скорости. Ненадолго остановившись около меня, он выглядел непривычно: от него сильнее обычного пахло одеколоном, резким и навязчивым ароматом. Даже его привычные чёрные волосы, кажется, были уложены с помощью какого-то геля. Я застыл, пытаясь осмыслить эту внезапную перемену в его облике, но не успел до конца его разглядеть. В следующий миг, не дожидаясь моей реакции или ответа, он бесцеремонно схватил меня за руку своей ладонью! Это прикосновение было подобно удару тока. Сердце пропустило болезненный удар, ухнуло куда-то вниз живота, а затем забилось с бешеной скоростью, грозясь проломить ребра. Мир сократился до ощущения его тёплой и сухой кожи на моей руке. — Чего стоишь как вкопанный? Быстрее! — его голос прозвучал требовательно, почти грубо, его рука сжала мою мягко и крепко. Как же это неловко! Пульс зашкаливал, отдаваясь гулом в ушах. В голове пронеслась паническая мысль: «А вдруг кто-то увидит?». Мы стояли посреди школьного двора, где каждый второй знал нас. О чём он только думает?! Неужели ему всё равно? Снова не дав мне ни секунды на размышления, он просто дернул меня вперёд, увлекая за собой. Мне пришлось бежать, чтобы не упасть, подстраиваясь под его широкий шаг. Я боялся, что моя рука покажется ему слишком потной от волнения. Ладонь стала липкой и горячей, и я молился, чтобы он этого не заметил. Какой стресс! Весь мой организм превратился в комок оголенных нервов. — Придурок! Не тяни так сильно, она ж только недавно зажила! — Прокричал я, пока мы лавировали между другими учениками. Мой протест прозвучал слабо и больше походил на ворчание, но он, кажется, услышал и немного ослабил хватку. Забежав в школу и несясь по коридору, перепрыгивая через ступеньки, я ощутил какое-то странное, ныне уже совсем забытое ощущение. Это была чистая, концентрированная эйфория, смешанная с адреналиновым восторгом. Пробиваясь сквозь «пробки» из других школьников, которые медленно тащились к своим классам со своими рюкзаками и разговорами, я чувствовал не раздражение, как обычно, а какой-то пьянящий азарт. Их медлительность казалась частью игры, которую мы нарушали своим вторжением. Хотелось только смеяться, очень много смеяться — громко, безудержно, запрокинув голову к потолку. Этот смех рвался наружу от абсурдности ситуации, от того, что я, Крэйг Такер, которого все считали ходячим айсбергом, тащит меня за руку, словно мы герои какого-то фильма. Сердце обжигало изнутри, легкие жадно хватали спертый воздух школьного коридора, наполняясь запахом линолеума и дешёвого парфюма. Все вокруг казалось таким глупым. Страхи перед возвращением, тревоги о том, как меня встретят — от чего они вообще были раньше? В этом безумном беге, держась за его руку, я понял, что ничего из этого сейчас не волновало. Эти мгновения абсолютного, иррационального счастья поглотили всё остальное. Наверное, стоит запомнить эти ощущения. Выжечь их в памяти каленым железом. Потому что вряд ли они повторятся… это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком хрупко для нашей реальности. И когда мы наконец остановились у моего шкафчика, тяжело дыша, и он отпустил мою руку, я почувствовал не только облегчение, но и холод от потери на том месте, где секунду назад была его ладонь. Перед тем как зайти класс , я резко выпутал свою руку из его. Ладонь горела, словно на ней отпечатался жар от его прикосновения, и это чувство было невыносимо. Уж слишком неловко, слишком откровенно и уязвимо было бы заходить так в класс, у всех на виду, будто мы... вместе. Эта мысль заставила меня покраснеть до корней волос. Я ускорил шаг, чтобы создать между нами дистанцию, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания перед дверью кабинета. Поскольку мы все же опоздали, да ещё и ворвались с таким шумом, нас ожидаемо отчитали. Мистер Гаррисон пробурчал что-то про дисциплину и велел нам немедленно садиться. Но проблема заключалась не в этом выговоре, который пролетел мимо моих ушей, а в том, что произошло дальше. Сев за свое привычное место на первой парте, где как всегда никто не сидел — моё личное убежище от чужих взглядов, мой островок безопасности, — я вздохнул, думая, что худшее позади. Как же я ошибался. Неожиданно, игнорируя все неписаные правила школьного этикета, ко мне подошёл Крэйг. Он двигался своей обычной, ленивой походкой, но в каждом его движении чувствовалась какая-то новая, пугающая решимость. И, как ни в чём не бывало, он стал раскладывать свои вещи: небрежно бросил рюкзак на соседний стул, достал тетрадь и ручку. На такое я не соглашался! Это была сплошная, возмутительная наглость с его стороны! Мой личный бастион был взят без единого выстрела. — Агх, господи! — вырвалось у меня сдавленным шёпотом. Как вообще можно сосредоточиться на занятиях, когда этот гад сидит так близко? Его присутствие ощущалось физически: я чувствовал тепло, исходящее от его тела, слышал ровное дыхание, краем глаза видел движение его руки, выводящей надписи в тетради. Да и у него была же его компашка, разве он не должен был сесть с кем-то рядом из них — с Толкином или Клайдом? Они всегда занимали места в середине класса. А теперь они остались там, а он здесь, со мной. Ну это уже чересчур! Повернувшись и посмотрев на реакцию его друзей через плечо, я увидел именно ту картину, которой подсознательно боялся. Их лица исказились в выражении полного недоумения и замешательства. Толкин замер с открытым ртом, а Клайд просто смотрел, прищурившись, словно пытался решить сложную математическую задачу. Эти взгляды были хуже любой пытки. Ко мне снова вернулось привычное состояние липкого ужаса. Нервная судорога окатила тело горячей волной, меня повело в сторону, и я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Мир сузился до одной точки — их шокированных лиц. Но тут Крэйг, видимо заметив мою бледность и то, как я покачнулся, положив свою тяжелую, теплую ладонь мне на плечо, слегка сжал его. — Ты в порядке? — спросил он тихо, наклонившись к моему уху. Его голос был спокоен, лишён всякой паники. Аагх, ну конечно же нет! Я совсем не в порядке! Я снова в этом гребанном состоянии, в этой парализующей смеси стыда и страха, чего я в принципе и ожидал. Весь мой утренний кураж испарился без следа. А он, он же как обычно сама невозмутимость! Сидит тут, спрашивает о моем самочувствии, будто не понимает, что сам является причиной этого хаоса во мне. Как же бесит эта его маска! Хотелось одновременно стряхнуть его руку и прижаться к ней, ища поддержки. Эта двойственность убивала. — Д-да! — мой голос сорвался на писк, прозвучав гораздо менее уверенно и зло, чем я планировал. Я состроил самое суровое лицо, на которое только был способен, пытаясь за этой гримасой спрятать панику, но почувствовал, как к лицу снова, в который раз за это проклятое утро, прильнула предательская краска. Она обожгла щёки, словно кто-то приложил к ним грелку. Ну какой кошмар! Это было унизительно до невозможности… Мой мозг, обычно перегруженный миллионом тревожных мыслей о конце света или нехватке кофеина, теперь был полностью парализован одним-единственным фактом: Крэйг Такер сидит рядом. Этот придурок ещё постоянно норовил заглянуть в мою тетрадь своим наглым взглядом, то ли проверял правильность написанного, то ли просто интересовался, пишу ли я хоть что-то осмысленное, а не вывожу бесконечные спирали от нервов. Занятие шло не то чтобы быстро, оно ползло со скоростью улитки, страдающей артритом. Мне стало невыносимо скучно, и от безысходности я начал вырисовывать микроскопические, идеально ровные линии за полями тетради, лишь бы занять дрожащие пальцы механической работой. Казалось, ничего интересного уже не будет, этот день так и пройдёт в тумане неловкости. Как вдруг до меня дошло. Осознание ударило, заставив выпрямиться на стуле. Тему, которую монотонным голосом объяснял учитель у доски, мы повторяли вместе с Крэйгом! Буквально несколько дней назад, сидя над домашними заданиями. Все определения, все логические цепочки были свежи в памяти. — Так, на вопрос по этой теме ответит... — Учитель сделал паузу, задумчиво водя ручкой по открытому журналу. Класс замер в ожидании, повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом ручки о бумагу. Может, стоит потянуть руку? Эта мысль показалась мне безумной, дерзкой, совершенно не свойственной мне. Я никогда не тянул руку. Я всегда сидел тихо, сжавшись в комок, надеясь стать невидимкой и молясь, чтобы про меня забыли. Но сегодня всё было иначе. А была не была! К черту страх! Я резко, почти рывком, выбрасываю руку вверх, и мой взор тут же пересекается со взглядом учителя. Тот кажется немного шокирован, его брови удивленно ползут вверх. Да в целом, если судить по затихающим звукам в классе — шепоту, смешкам, скрипу стульев — не один мистер Гаррисон был поражён. Весь класс смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Пока я шёл к доске, отвечая, я вспоминал почти весь материал, который мы повторяли. Слова сами слетали с языка, выстраиваясь в логичные предложения, которые я сам от себя не ожидал услышать. Хоть мы сделали и не все задания, но та часть, что была решена совместно, крепко засела в голове. Учитель внимательно слушал, не перебивая, лишь иногда кивал. У меня немного дрожал голос, особенно в начале, но думаю, по существу моих ответов и по тому, как я строил фразы, было видно, что тему я изучил не поверхностно, а действительно понял. В конце занятия, когда объявляли оценки, моё сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Я неожиданно услышал свою фамилию, произнесенную вслух перед всем классом. — Твик, оценка «Отлично». Неужели мне поставили оценку только за один ответ? Не «удовлетворительно», не жалкое «сносно», а твердое, уверенное «отлично»? В груди разлилось непривычное, тёплое чувство гордости, смешанное с недоверием. Это было очень воодушевляюще. Прямо здесь и сейчас, стоя перед всеми, я получил подтверждение того, во что сам боялся поверить. Может, не всё ещё потеряно? Может, я действительно могу быть нормальным, справляться, достигать результата, если перестану трястись от страха и просто попробую? Выходя в коридор на перемену, я, стараясь не обращать внимания на своего навязчивого спутника, решил быстро пойти и позавтракать в столовую. Нужно было хоть на пару минут сбежать от этого наваждения, побыть в одиночестве среди шумной толпы и привести скачущие мысли в порядок. Но этот придурок, словно прочитав мои намерения, пошёл за мной. В самом деле, прицепился как банный лист, от которого невозможно избавиться. Я думал, что он всё-таки не будет находиться рядом буквально всё время в школе! У него же была своя жизнь, своя компашка — Толкин, Клайд и Джимми, — которые, я уверен, ждали его сегодня, чтобы как обычно повеселиться. Почему он тратит все свое время на меня? Купив себе поесть — стандартный набор из пиццы и пакета молока, который я схватил дрожащими руками, — я поплелся обратно в класс, витая в своих мрачных мыслях. Я пытался анализировать всё, что произошло за утро: его опоздание, этот сумасшедший бег и, самое главное, его наглое решение сесть со мной. Мои собственные реакции казались мне нелогичными и пугающими. Крэйг всё так же тенью преследовал меня, шагая в ногу и храня раздражающее молчание. Нет, мне это уже надоело! Эта игра в молчанку и постоянное нарушение моих личных границ выводили из себя. — Агх, ну что т-ты пристал ко мне?! — Наконец не выдержал я. Мой голос сорвался на визг на последнем слове. Я резко остановился и повернулся к нему, вцепившись в свой пакет с едой так, что побелели костяшки пальцев. В конце концов, мне просто хотелось сохранять безопасную дистанцию. Ту самую дистанцию, на которой у меня не горели щёки при одном его виде, а сердце не пыталось выпрыгнуть из груди. Ту дистанцию, где я мог дышать. Тот посмотрел на меня своим обычным, абсолютно нечитаемым взглядом. Он не ответил ни слова. Вместо этого он сделал молниеносный шаг вперёд, в одно движение оказался прямо передо мной, грубо развернул меня и с силой прижал к холодной стене коридора! Мой бедный пакет с едой упал на пол. Я оказался зажат между его руками, упирающимися в стену по обе стороны от моей головы. Агх, ну где же теперь эта безопасная дистанция?! Она была уничтожена, стерта в пыль. Он был так близко, что я мог рассмотреть каждую ресницу и чувствовать жар, исходящий от его тела. Я оказался в ловушке. — Ты... ты что творишь?! — Прошипел я. Мои руки уперлись ему в грудь в жалкой попытке оттолкнуть, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Он наклонился ещё ниже. — Послушай, Твик, — его голос был тихим, но в нем звенела сталь. Он больше не смотрел на меня безразлично. Его взгляд был пронзительным, тяжёлым и требовательным. — Я прекрасно помню прошлый твой день в школе. И твой пылающий гнев выпущенный на меня. И ты думаешь… что я не усвоил урок? — он сделал паузу, прожигая меня глазами. — Я понял что тебе тяжело одному. Таким образом я просто стараюсь тебе помочь. В конце концов я действительно виноват в прошлом инциденте. Ведь это я надоумил тебя прийти в школу. Я просто... не хочу чтобы все снова повторилось. Я смотрел на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. — Так что не смей говорить мне... — он приблизился еще на миллиметр, — ...чтобы я от тебя отстал. Понял? Аагх, ну какой кошмар! Стресс, сплошной, непрекращающийся стресс, от которого сводит скулы и хочется залезть под стол и никогда оттуда не вылезать! Что он только вытворяет?! Этот невозможный, непредсказуемый, выводящий из себя Такер! Сначала тащит за руку на глазах у всей школы, потом нагло садится рядом, а теперь ещё и это... это... прижимание к стене! Мой мозг кипел, пытаясь обработать лавину противоречивых эмоций: от панического ужаса до странного, щемящего тепла в груди. Мне срочно, жизненно необходимо было побыть одному. В тишине. Без него. На следующей перемене, собрав всю волю в кулак, я решил, что во что бы то ни стало убежать от него и спрятаться. Мне нужно было забиться в самый темный угол, чтобы немного отдышаться и обдумать всё то безумие, которое на меня свалилось. Не знаю, каким образом, наверное, мне впервые в жизни по-настоящему повезло — Крэйга у самого выхода из кабинета окликнул учитель с каким-то глупым вопросом о домашнем задании. Я, не теряя ни секунды, воспользовался этим шансом. Как только их диалог завязался, я схватил свой рюкзак и, пригнувшись, словно шпион в боевике, сбежал из кабинета раньше него. Моей целью был мужской туалет на третьем этаже — самое безлюдное место во всей школе. Побежал туда со всех ног, чувствуя, как адреналин все еще бурлит в крови. Мне просто необходимо было привести себя в чувства! Оторваться от этого наваждения. Подойдя к грязной раковине, я включил холодную воду на полную и с облегчением умыл своё разгорячённое, запыхавшееся лицо. Ледяные струи немного отрезвили. Я поднял мутный взгляд на зеркало, пытаясь сфокусироваться на своем отражении — бледное лицо, растрепанные волосы. И тут я увидел его. Помимо своего запыхавшегося лица, в зеркале, прямо за моей спиной, отражалась огромная, довольная туша. Жирное пятно. Эрик Картман. Как же мне везёт! — Ну-ну, посмотрите-ка, кто тут у нас? — его голос был медовым и ядовитым одновременно. Он вальяжно оперся о стену у сушилки для рук. — Малыш Твик решил поплакать в одиночестве? Что, твой новый дружок Крэйг обидел? — Отстань от меня, Картман! — выпалил я, резко выключая воду и отшатываясь от раковины. Я судорожно вытер лицо рукавом рубашки. — О-о-о, как мы заговорили! — Картман оттолкнулся от стены и начал медленно надвигаться на меня, его маленькие глазки блестели от предвкушения забавы. — Я видел вас в коридоре. Такер прижал тебя к стенке. Выглядело очень... интимно. — Это не т-твое дело! — мой голос предательски дрогнул. Я попытался обойти его и проскочить к выходу, но он с поразительной для своей комплекции скоростью преградил мне путь. — Еще как мое! — рявкнул он. — Вы оба портите атмосферу в школе своими сопливыми драмами. — Д-да я… Да он…Он просто... он просто дурак! — я уже почти кричал, отступая назад, пока не уперся спиной в холодную плитку стены. Картман был уже в полуметре от меня. — Дурак? Или ты ему нравишься? — он издевательски ухмыльнулся, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовал запах чипсов. Это было последней каплей. Паника смешалась с яростью. — Заткнись! — заорал я что есть мочи и со всей силы толкнул его обеими руками в грудь. Картман этого явно не ожидал. Он пошатнулся, потерял равновесие и с грохотом плюхнулся прямо на грязный пол туалета. — Ты... ты... — его лицо из насмешливого мгновенно стало пунцовым от злости. Он начал неуклюже подниматься на ноги. В этот самый момент дверь в туалет с грохотом распахнулась. Мы оба замерли: Картман — стоя на четвереньках посреди туалета, я — прижавшись к стене и тяжело дыша. На пороге стоял Крэйг. — Проблемы? — ровным голосом спросил он у Картмана. Картман мгновенно сменил выражение лица с бешеного на обиженное. — Он... он толкнул меня! Напал! Без причины! Крэйг перевёл свой тяжёлый взгляд на меня. — Твик? Я лишь судорожно кивнул головой в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Крэйг снова посмотрел на Картмана. — Вали отсюда. Это было сказано так спокойно и с такой ледяной уверенностью в своём праве приказывать, что даже Картман не посмел спорить. Он что-то пробурчал себе под нос про «ненормальных» и «психов», но послушно поднялся и, отряхивая штаны, быстро прошмыгнул мимо Крэйга к выходу. Как только дверь за ним закрылась, Крэйг сделал несколько шагов внутрь и прислонился к стене рядом со мной. — Ты как? — спросил он уже тише. Я лишь закрыл глаза и медленно сполз по стене на пол, прямо рядом с ним. Сил стоять больше не было. Выйдя из туалета в прохладный, гудящий от сотен голосов коридор, я тут же почувствовал на себе взгляды. Они были почти физически ощутимы, словно липкая паутина, опутывающая всё тело. Я заметил их сразу — знаменитую четверку, которая сейчас, впрочем, выглядела как трио, отсутствовал Картман. Они стояли у школьного расписания, явно кого-то высматривая в потоке школьников. Походу, они искали его. Но вместо этого они увидели нас. Мы вышли из мужского туалета вместе. Дверь с глухим стуком закрылась за нашими спинами, отсекая нас от кафельного уединения и бросая прямо под перекрестный огонь всеобщего внимания. Они смотрели. Не просто смотрели, а изучали. Их взгляды были скальпелями, препарирующими наше поведение, ищущими малейшие признаки чего-то необычного. Они анализировали нашу позу, расстояние между нами, выражение лиц. Что мы делали там вдвоём? Почему у меня такое красное лицо? Почему он такой спокойный? В их глазах читался немой вопрос, смешанный с шоком и жгучим любопытством. Ненавижу это чувство — находиться под пристальным, оценивающим взглядом толпы. Это заставляет каждую мышцу в теле напрячься, а сердце — биться где-то в районе горла. Я инстинктивно сжался, ожидая насмешек, шепотков за спиной, тычков локтем в бок. Я уже приготовился к худшему. Крэйг, который всё это время шел рядом со мной с абсолютно каменным, непроницаемым лицом, даже не замедлил шага. Он не стал ничего говорить этим троим. Он просто... достал руку из кармана своих джинсов. Он вытянул руку по направлению к троице — и без единого слова, с той же невозмутимой физиономией, просто показал им средний палец. Тишина стала звенящей. Челюсть у Стэна отвисла. Кайл моргнул несколько раз, пытаясь осмыслить увиденное. Кенни что-то неразборчиво пробормотал из-под своего капюшона. А Крэйг, закончив свой молчаливый монолог, так же спокойно убрал руку обратно в карман и как ни в чём не бывало продолжил идти по коридору в сторону кабинета истории. Остальные занятия, к моему искреннему удивлению, пролетели с пугающей, почти сверхъестественной скоростью. Я сидел за партой, механически записывая что-то в тетрадь, но мыслями был уже бесконечно далеко. Я мечтал поскорее оказаться дома, в своей комнате, задернуть шторы, забраться под одеяло и просто выдохнуть. Этот день был похож на безумный аттракцион, на котором меня против воли прокатили на самых экстремальных горках. Я даже на секунду забыл, что нахожусь именно в школе, в этом средоточии шума и чужих глаз. Да, были неловкие ситуации, вызывающие стресс, от которых до сих пор горели щеки и подрагивали руки, но в целом всё прошло куда лучше, чем в первый раз до травмы. Гораздо лучше. Крэйг снова шёл за мной. Это уже начинало входить в привычку, и, что самое странное, я уже не так сильно этому сопротивлялся. Он тенью следовал за мной, когда мы вышли из шумного здания школы на свежий воздух. Идя в сторону дома в неловкой тишине, нарушаемой лишь хрустом снега под нашими ногами и далеким гулом города, я снова не выдержал. Эта тишина давила, заставляла снова и снова прокручивать в голове события дня. — Крэйг, вообще не обязательно меня провожать! — выпалил я, резко останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом. Мой голос прозвучал громче и увереннее, чем я ожидал. — Я вполне способен дойти до дома один! На улице было довольно холодно, промозглый ветер пробирал до костей, так что я инстинктивно глубже завернулся в свой тонкий шарф, пытаясь сохранить остатки тепла. Крэйг посмотрел на меня своим обычным нечитаемым взглядом. Он не ответил на мою тираду сразу. Кажется, он обдумывал какое-то своё, одному ему ведомое решение. Он просто молча смотрел на меня несколько долгих секунд. — Тебе холодно? — наконец спросил он, констатируя факт. Я промолчал. С чего это ему можно игнорировать мои слова и делать вид, что я ничего не говорил, а мне — нет? Это было несправедливо! Я почувствовал неладное за секунду до того, как это произошло. Внезапно он оказался совсем близко и одним быстрым, уверенным движением надел на меня свою шапку. Свою тёмно-синюю шапку с помпоном, которая всё ещё хранила его тепло. — Если и дальше будешь без шапки ходить, снова простынешь. И тогда я снова буду виноват, — его голос был спокоен, как гладь озера в безветренный день. Как же раздражает его невозмутимость! Его способность делать самые нелогичные вещи с абсолютно каменным лицом выводила меня из себя больше всего на свете. — Ладно, я пойду, — сказал он спустя мгновение, когда мы дошли до поворота на мою улицу. Он остановился, словно обозначая границу. На это я даже не обернулся. Просто пошёл дальше по своей дорожке молча. Не было сил что-то говорить или придумывать прощальную фразу. Шапка на моей голове была слишком большой и сползала на глаза, закрывала уши и приятно грела голову. Ветер теперь не казался таким уж неприятным и колючим. Я не мог ему ничего сказать. Просто физически не мог. Потому что щёки снова предательски выдали меня, наливаясь знакомым алым оттенком от осознания его поступка. Боюсь, если бы я попытался сказать хоть слово, оно бы потерялось среди моих запинаний и заикания. Дойдя до своего дома, я остановился перед тем как ступить на ступени крыльца. Я медленно поднял взгляд на знакомую до боли входную дверь. Пора было зайти домой. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. И тут я замер на ступеньке. Раз — я ему нравлюсь, два — не нравлюсь, три — нравлюсь... Агх! Точно! Снова эта проблема! Ведь последний ответ явно неверный! Если я сейчас сделаю еще один шаг — на порог дома — это будет четвертый шаг! А четвёртый шаг в этом дурацком гадании означает... «не нравлюсь»? Или «нравлюсь»? Или это уже начало нового круга?! От этого бесконечного цикла логических построений у меня начала кружиться голова. Я застыл на месте как вкопанный, не в силах сделать этот последний шаг ни внутрь, к теплу и ужину, ни назад, в холодный вечерний воздух. Мой мозг попал в бесконечную рекурсию из-за одного-единственного шага.